19. Уметь смотреть и видеть

Ташта неохотно зашёл в денник, и Сэмилл недвусмысленно поднял бровь, глядя на бородатого Анвера.

– Держи, – сказала Аяна, вручая ему медяк. – Я должен тебе двадцать грошей.

– Тут лишнее! – нахмурился Сэмилл.

– У меня нет мельче. Запиши себе, что у меня излишек, – сказала Аяна, с удивлением глядя, как Сэмилл нахмуривается ещё сильнее. – Погоди-ка, – вспомнила она Иллиру, которая водила пальцем по бумаге, читая. – Сэмилл, ты не умеешь писать и читать?

– А ты как будто умеешь, – пробурчал мальчишка. – Чего? Чего так смотришь?

– А хочешь, я тебя научу? – весело сказала Аяна, кладя руку на его вихрастую макушку. – Сэмилл, хочешь, я научу тебя читать и писать? Считать-то ты умеешь, как я погляжу.

– У меня денег нет.

– Бесплатно.

Сэмилл уставился на неё с недоверием.

– Так не бывает.

– Приходи завтра к Иллире. Ты же завтра свободен?

– Нет. Завтра я вожу с Бертеле молоко на Эрвандес, а послезавтра на площади мою экипажи.

– Да. Я смотрю, у тебя работы много. Ладно. В общем, если хочешь, можешь найти меня у Иллиры или на улице Венеалме в доме...

Аяна судорожно вспоминала хоть какую-то примету дома Конды, но, кроме самого Конды, в голову ничего не приходило. Дом ничем не выделялся в ряду прочих, кроме того, что там был тот, к кому она стремилась, но разве это укажешь как примету?

– В общем, найди меня или мою сестру. Ты ведь знаешь её?

– Да. Аяна. Такая, светленькая, как ты, – всё ещё недоверчиво сказал Самилл. – Ты правда можешь научить? Я мог бы тогда подрабатывать в лавке...

– Конечно.

Аяна пересекала улицу, вспоминая Иллен из маленькой деревушки в начале пути по широкому, прекрасному Арнаю, и думала, выполнила ли та своё обещание поделиться знаниями.

– Иллира! Садор! Добрый вечер! – радостно сказала она, заходя в дом.

– Что ты тут делаешь? – спросила Иллира удивлённо. – Я думала, тебя... ждут на Венеалме.

– Ждут. Я хотела поцеловать Кимата.

– Он с Чериллом, наверху.

– Черилл приехал? – обрадовалась Аяна, взбегая по лестнице. – Черилл! Рада видеть тебя! Как твои дела?

– Помаленьку. Всё хорошо. Вот, видишь, – сказал он, указывая на Кимата. – Мячик ему привёз.

Кимат увлечённо кидал кожаный мячик, набитый, по всей видимости, сухой фасолью. Аяна поймала сына и расцеловала в обе щеки.

– Ладно. Я зашла потискать его, а теперь мне пора бежать, – весело сказала она. – Ты тут надолго?

– До завтра или до послезавтра.

– До встречи!

Аяна шла, наблюдая, как тени вытягиваются, и как постепенно меняется цвет неба. Улицы сменяли одна другую, и вот начали встречаться зияющие впадины в мостовой, поросшей зеленью меж камней. Дым очагов поднимался над крышами, принося запахи жареной рыбы и овощей, прохожие спешили мимо по каким-то своим повседневным делам, скрипели ставни, лаяла где-то небольшая, судя по голосу, собака, а Аяна шла, вспоминая глубину, над которой качалась сегодня, омываемая тысячами растворяющихся в зыби мерцающих звёзд, поддерживаемая незримой ладонью.

Она постучала в дверь и с улыбкой прислушалась к слегка фальшивой мелодии лестницы, и к шороху босых ног за дверью. Конда втянул её внутрь за талию, одновременно отклеивая поддельную бороду, и покружил у порога.

– Постой... постой! – с удивлением сказала Аяна. – Подожди. Конда, когда ты это сделал?

Она изумлённо оглядывала помещение первого этажа, а он прижался к её спине, обнимая, довольный собой.

– Ты давно тут не была. Я тут прибрался немного. А то, в самом деле, логово какое-то. Стыдно тебя привести.

– Ну и ну, – сказала Аяна, садясь за чистый стол и осматриваясь. – Откуда это?

– От старьёвщика. Я пока экономлю. Оно было гораздо грязнее, но мы отмыли и отчистили всё. Мы с Арчеллом. И стены с полом тоже отмыли.

Аяна уставилась на очаг, тоже чистый, с готовыми дровами, с сияющим крюком для котелка и стоящей рядом решёткой, и перевела изумлённый взгляд на Конду.

– Почему ты так смотришь? – спросил он весело, доставая из шкафчика бутылку вина. – В чём причина?

– Не знаю. Просто мне нравится, – так же весело сказала Аяна. – Это чем-то похоже на дом... На долину. Конда, ты разрешишь мне пить? Ты же был против.

– Мы празднуем, забыла? Я не против. Как я вообще могу что-то тебе запрещать? Я против, чтобы ты ходила пить с какими-то незнакомыми парнями. Только и всего. Хочешь выпить – пей со мной. Без меня – не надо.

Он закатал рукава рубашки, открыл бутылку, налил половину стакана красного, потом отпил немного.

– Твоя очередь.

Аяна серьёзно посмотрела на него, потом на стакан, на то место, которого касались его губы, и тоже отпила. Вино было сладким и терпковатым, и чем-то очень отдалённо напомнило ей запах трав из курительной трубки Анкэ.

– Конда, один человек отпил из моей чашки ачте и вернул её мне, – сказала она, вспоминая. – Что это значит? У вас есть какие-то обычаи, связанные с этим?

– И да, и нет, – сказал Конда, пододвигаясь к ней вместе со стулом и развязывая тесёмки воротника. – Если это малознакомый человек, то такой жест – слишком откровенный, конечно. За границами приличий.

– Погоди... Тогда, в долине. На свадьбе Ани и Анкана! Я пила мёд, а ты занудствовал по поводу того, что кирьям нельзя хмельное. Ты же выпивал половину всего, что мне наливали!

– Да? – спросил Конда. – Неужели?

– Ты очень фальшиво сейчас поднял свои красивые брови.

– Я играл в эту игру. Я хотел представить, как это, пить из одного стакана на свадьбе, и воспользовался тем, что ты не знаешь наших обычаев.

– Свадьба была чужая.

– И ты ничего не знала.

Он придвинулся ещё ближе, и у Аяны участилось дыхание.

– Ты дразнишь меня, – изумлённо сказала она, с восторгом глядя на его развязанный воротник рубашки и закатанные рукава. – Ты сейчас специально дразнишь меня!

– Зачем бы я стал делать такое? – весело спросил он, оттягивая воротник двумя пальцами, будто он тесен. – Зачем мне это на...

– Я хотела спросить, – сказала Аяна, устраиваясь поудобнее на комковатом матрасе и прижимаясь к горячей груди Конды. – Почему ты ходишь ко мне через окно, как мой кот? В комнате есть дверь.

– Я ни разу не видел твоего кота. Зачем мне открывать две закрытых двери, если я могу сразу попасть в твою постель через открытое окно? – удивился Конда.

– Действительно. Я как-то не подумала. А если я его закрою?

– Я постучусь. Аяна, я не хочу, чтобы ты его закрывала. Я хочу, чтобы к тому времени, когда холод вынудит тебя это сделать, окно было уже в другом доме, возможно, даже и не в этом, а получше, и я мог не уходить с утра, чтобы не смущать соседей, а оставаться столько, сколько мы сами решим.

– Обними меня покрепче. Что мы будем делать?

– Я хочу накопить необходимую сумму и расторгнуть тот брак, а потом оформить, как полагается, наш, и дать сыну родовое имя.

– Шесть тысяч – это очень, очень много. Это шестьдесят лет моей непрерывной работы на очень хорошем месте, без учёта расходов на еду, одежду и прочее.

– Ну, для меня это не настолько долго. Если не лениться, не жалеть себя и не отлынивать – за год мы накопим. Придётся, конечно, поднапрячься.

– За год? – распахнула глаза Аяна. – Конда, чем ты таким занимаешься? Я думала, ты навигатор на "Фидиндо"!

– Это в море. Ну, если совсем упростить и сократить, то тут, на берегу, я – посредник. Знаешь, как у вас с меной. К примеру, тебе нужен сыр, но в скотоводческом у всех есть одежда, зато у них нет стекла. Я устраиваю цепочку мены, предлагая вашему...

– Басто.

– Предлагая вашему Басто то, что есть у тебя, и получая стекло, которое несу скотоводам, и приношу тебе сыр, и с каждого участника получаю что-то себе. Это если сильно упростить. Но на деле туда, в мои сделки, вплетаются ещё и деньги, связи, репутация... Давние счёты, новые знакомства, похоть, жалость, тщеславие, самолюбие, гордость, ревность, месть, в общем, всё то, чем обычно развлекаются люди. Представь, что тот, с кем мена, ненавидит по какой-то причине Басто, и не хочет его стекло, а хочет другое, которое в другой деревне, но там тоже не нужно то, что ты делаешь...

– Это, наверное, сложно.

– Не особо. Ну, то есть, конечно, надо многое держать в голове, но на деле люди везде одинаковые, и ими движет одно и то же. Надо просто внимательно всмотреться и увидеть, что именно. И это, конечно, не считается такой достойной деятельностью, как, например, жизнь за счёт работы людей в своём эйноте. Это скорее как некая густая, давно откипевшая похлёбка вроде вашей, из долины Фно, в которую ты суёшь ложку, перемешивая и перемещая кусочки друг к другу, потому что иначе всё за ночь превратится в желе и окончательно застынет. Но у нас тут считается зазорным черпать ложкой и вообще брать её в руки. Гораздо больше впечатления производит, если тебя с неё кормят.

Он слегка отодвинулся и серьёзно посмотрел на неё.

– Айи, мне придётся отлучаться. Мне придётся оставлять тебя. Всё, что я сумею заработать, будет принадлежать Нелит Анверу, чтобы обезопасить нас от потери денег, часть – монетой, часть – в ценных бумагах. На первом этаже, у очага, дверца в полу, под шкафчиком. Она ведёт в подвал, он небольшой, там сундук, и в нём двести золотых и одна долговая расписка. Это то, с чего мы начинаем. Часть из этого я заработал за эти две недели, пока ещё был безумным киром. Пулат говорит, что деньги должны двигаться, как кровь в жилах, иначе дело превратится в труп, и никакими вливаниями его не оживить. Во многом я готов с ним спорить, но тут он прав. Я думаю, мы справимся. Я много был в море, гораздо больше, чем на берегу, но и в этом всём я поварился немало, а теперь у меня есть ты, и ты вдохновляешь меня.

– Ты не будешь ревновать, если я скажу, что мне это уже говорили?

– Немного. Так же, как я ревную, когда кто-то, кроме меня, выходит в широкое вольное море или глядит на те же звёзды, которые ведут меня. Кто это был?

– Тот человек, который подарил мне родовое имя. Харвилл. Он пишет пьесы для труппы Кадиара, с которой я шла через Арнай.

– А! Тот, владеющий словом. Да. В сентябре начнётся новый сезон театра в Ордалле, хочешь посмотреть? Правда, я не знаю, буду ли в городе.

Аяна замолчала, гладя его волосы, пропуская пальцы сквозь пряди, осторожно избегая почти зажившего уха, глядя в его тёмные глаза, потом приникла к нему, слушая стук сердца.

– Конда, ты говорил, что тебя не выпускают из города, – наконец тревожно сказала она. – Скажи мне, что изменилось. У меня очень скверное, нехорошее предчувствие, не могу сказать, почему.

Он обнял её и помолчал, потом упёрся подбородком ей в макушку.

– Я был не в себе. Ты сказала, что всё, что тебе нужно, это брак Мирата и кирьи Эрке. Мират учится, ему пришлось, потому что я выпал из дел, и ему нечего пока предложить семье, кроме обещаний, а род Эрке давно уже не самый знатный, если не сказать больше... Мирату должны были подобрать невесту из гораздо, гораздо более именитого рода. Но ты хотела только этого, поэтому я пошёл к Орману и сделал большую глупость. Аяна, ты что, плачешь?