24. И это ты называешь "мыть руки"?

Дверь тихонько приотворилась.

– Аяна, там к тебе пришли, – негромко сказала Иллира.

Аяна удивлённо села, спуская ноги с кровати и оглядываясь на спящего Кимата.

– Кто?

– Молодые люди, – сказала Иллира с улыбкой. – Немного стеснительные.

Аяна накинула камзол и заинтересованно вышла на кухню.

– О, Анвер, ты побрился? – спросил Бертеле, высовывая язык в дырку от выпавшего клыка.

– И вам добрый вечер, севас, – улыбнулась Аяна. – Да. Ничего, у меня очень быстро отрастает борода.

– Мы пришли... Мы хотели спросить, это правда? То, что ты обещал? – спросил робко Сэмилл, прищурив один глаз и ковыряя ноготь. – Что ты... бесплатно...

– Можешь научить писать и читать, – решительно продолжил его мысль Бертеле. – Это правда?

Аяна с улыбкой оглянулась на Иллиру, и та развела руками.

– Тебе, наверное, потребуется стол, – сказала она. – И грифель. Ох, Анвер, с тобой не соскучишься.

Аяна смотрела на двух вихрастых мальчишек, робко стоящих плечом к плечу, на их недоверчивые лица, и почему-то чувствовала себя так, как, наверное, чувствовала себя кирья Эрке Гелиэр, снимая туфельки с ног и шагая впервые в своей жизни по обкатанной морем гальке в бодрые, упругие волны одного маленького залива, принадлежавшего огромному, вольному, широкому и прекрасному морю.

Кимат спал, положив одну руку на грудь и откинув вторую в сторону, и рядом спал Конда, в такой же позе, с таким же выражением лица. Аяна застыла на пороге, опуская два листа бумаги, исписанные неловкими буквами, исчерканные помарками, измятые в небольшой драке, которая случилась в конце, когда Бертеле, нахмурившись, сказал, что у него буквы выходят красивее, чем у Сэмилла, потому что Аяна похвалила того за усердие.

Она стояла и смотрела на Конду и на их сына, и сердце заходилось от нежности, а в носу слегка щипало. Присев в изножье, она подтянула коленки к себе и оперлась на них подбородком, и смотрела, пытаясь запомнить эту картину, в полутьме переводя глаза с одной темноволосой головы на другую, потом осторожно подняла Кимата и перенесла в кроватку, накрывая тонкой простынёй.

– М-м? – сонно откликнулся Конда, обнимая её, когда Аяна скинула костюм и рубашку и нырнула под простыню. – Катис освободился?

– Спи, – сказала она. – Спи.

Рассвет нежными пальцами раскрасил невесомые облака, похожие на утиный пух, в оттенки соцветий нокты. Аяна поёрзала под простынёй, отлепляя вспотевшую спину от горячей груди и живота Конды, и с облегчением и удовольствием глубоко вздохнула, когда воздух охладил влажную кожу.

– Ты прилипла ко мне? – спросил Конда, открывая один глаз. – Жарко? Прости. Я горячий.

– Жарковато, – смущённо прошептала Аяна, поворачиваясь к нему. – Ты опять пришёл через окно, пока я сидела с мальчишками?

– Оно было открыто, – пожал плечом Конда. – А ещё я с некоторых пор побаиваюсь дверей. – Он коснулся уха. – Опасаюсь, что в меня снова устремится часть твоей тяги к знаниям.

– А? – переспросила Аяна, лениво потягиваясь.

– Боюсь, говорю, – положил он на неё руку, закрывая глаза. – Интересно, если ты чуть не казнила меня пропуском в хранилище книг, что же ты сотворишь со мной, имея в руках настоящее оружие?

Аяна замерла. Конда почувствовал это и открыл глаза.

– Что? Что случилось? – встревожился он.

– Что ты сказал?

– Я сказал, что ты чуть не лишила меня жизни посредством пропуска в хранилище, что же будет...

– Хранилище книг? Хранилище?

Она села и уставилась на него.

– Да что случилось, Аяна? – беспокойно поднялся он на локте.

Аяна рухнула на постель, пряча лицо в подушку.

– Ничего, – прошептала она. – Просто я... Я тупая. Правильно сказала Пасси тогда, на болотах. Конда, ты хоть знаешь, насколько я беспросветно тупа?

Он улёгся рядом с ней, гладя по волосам.

– Я думала, Харвилл подарил мне метательный снаряд из Фадо, – приглушённым подушкой голосом сказала она. – Мы много раз говорили о таких, и он тайком положил мне в сумку эту пластину и написал: "Не всё, что тебе приглянулось, должно принадлежать тебе, но что-то должно принадлежать всем без исключения". Я думала, он написал это, потому что мы много раз говорили о том, что можно женщинам, а что – мужчинам, и он подарил мне оружие.

– Ну, в каком-то смысле, он подарил тебе оружие, – сказал Конда, тоже спрятав лицо за подушкой и мелко вздрагивая. – В общем-то, ты была недалека от истины.

– Смейся, смейся, Конда, – сказала Аяна с горькой обидой. – Ты уже смеялся, когда я говорила о том, как вкусны почтовые голуби, так смейся и сейчас, почему бы и нет? Действительно, что может быть смешнее человека, который чего-то не знает?

– Зато теперь ты знаешь чуть больше, – вытирая глаза, смеялся Конда. – И узнаешь ещё больше, если применишь это страшное оружие по назначению. Вернее, Анвер применит. Ну, я думаю, тут-то ты в курсе. Прошу тебя, не обижайся. Я тогда очень удивился, когда вынул пропуск из двери и увидел, что ты сотворила с ним, но подумал, что это опять одна из тех необъяснимых твоих идей, вроде несуществующих животных, которых ты придумываешь и вышиваешь, или отказа от погребения почившей обуви, или... Или чего угодно, что так влечёт меня в тебе.

– Почему ты раньше не сказал? – почти простонала Аяна. – Почему?

– Да как-то не о том мы говорили... – пожал плечами Конда. – Если вообще говорили. Я и сам забыл спросить, откуда это у тебя. Ох, Аяна. Ты не перестаёшь изумлять меня...

– Ага... своей тупостью, – обиженно пробормотала она.

Он прижал её к себе, отнимая подушку.

– Не говори так о себе. Называя мою жену тупой, ты обижаешь меня.

– Я тебе пока не жена,– сказала Аяна, зажмурившись и старательно вдыхая запах его кожи.

– Мы сказали друг другу те слова. Ты родила мне сына. Я хочу оформить бумаги, потому что это упростит многие вопросы. Но я считаю тебя женой. Тебе важны бумаги?

– Нет, – честно сказала Аяна, глядя ему в глаза. – Вообще не важны. Ни выкупы, ни бумаги, ни имущество, ни количество букв в твоём родовом имени. Это всё может быть удобным, но оно не заменяет... оно никогда не будет важнее, ценнее того, что я испытываю. Я поняла это, пока шла к тебе. Это невозможно заменить ничем. Я шла, представляя, как приду в большой дом и мы будем жить там с Кимо и с тобой, но зачем мне большой дом, где нет тебя? С тобой мне достаточно и дома на Венеалме, и даже этой комнаты. Только, наверное, под открытым небом я не готова жить. Я спала в рощах в Фадо, и по утрам ощущала себя неотделимой частью тех рощ, потому что моё тело было деревянным и будто прирастало корнями к корням тамошних деревьев. Если бы не тощая, но тёплая расписная спина Верделла, к которой я прислонялась, я бы, наверное, не добралась сюда.

– Вы спали рядом?

– Да. Спиной к спине. Я мёрзла, и у меня болели кости, а ещё мне было до ужаса страшно и одиноко. Я не знаю, что делала бы без него. Ты ревнуешь?

– Я благодарен ему, Аяна. Я обязан ему. Он был мальчишкой, но вёл себя как мужчина. Ты такая хрупкая, как ты вынесла всё это?

Она отстранилась немного и подняла глаза на его лицо, разгладила пальцем беспокойную складку между бровей и поцеловала, потом прижалась виском к его подбородку.

– Это прошлое. Правда, иногда я думала, что бесконечная клятая стирка меня доконает. Но я забыла это, когда увидела тебя. Хотя, не скрою, мне было, мягко говоря, ужасно обидно обнаружить, что ты женился... Мне хотелось тогда попрекать тебя всем этим, но это неправильно. Конда, я иногда размышляю обо всём, что произошло. Мы так мало знаем друг друга, если подумать. Я так мало знала тебя и так долго шла к тебе после.

– Я знал тебя достаточно, чтобы понять, что тебя никто не заменит в моей жизни, – сказал Конда, зарываясь носом в волосы на её макушке. – Мы стали другими, и я, и ты, и мы ещё будем меняться. А он снимал рубашку?

– Давай я просто поцелую тебя, – сказала Аяна, гладя смуглое горячее плечо с вязью пепельных слов. – Ты же сказал, что не ревнуешь!

– Мне просто интересно, – прищурился Конда, глядя на неё.

– Да. Да, он снимал рубашку, потому что я заставляла, – вздохнула Аяна. – Его рубашки воняли, потому что он ненавидел стирать вещи, и причёсываться, и завет добра про мытьё рук тоже не исполнял.

– О, он постоянно окунал руки в бочки с водой и говорил, что помыл. Я бился с ним как только мог, но не сумел отучить его от этой дурной привычки. Он как-то раз прямо при мне сунул руки в бочку с питьевой водой.

– Ох, да! Он совал руки даже в бочку с водой, на которой нам заваривали ачте. А ещё он очень скучал по Иллире. Как-то раз мы говорили с ним про родителей, и он спел мне твою колыбельную. Помнишь? "Легли последние лучи на бледный лик земли, и у причала тихо спят все наши корабли..."

Конда стиснул зубы и прижал Аяну очень, очень крепко.

– Прости, – сказала она. – Прости, пожалуйста. Я не хотела расстроить тебя.

– Ты не расстроила меня, – пробормотал Конда. – Я не могу описать словами, но я ни к кому и никогда не чувствовал того, что сейчас чувствую к тебе. Но, если я продолжу тебя обнимать в этой жаре, мы опять слипнемся, и, хотя это именно то, что требуют моя душа и моё тело прямо сейчас, думаю, тебя это не очень вдохновляет.

– Ляг на живот.

Конда с недоуменной улыбкой посмотрел на неё, но послушался. Аяна села, хищно вскинула кисти над его спиной, как когда-то Усэн над своим многострунным ягетом, и вонзила ногти в его упругую смуглую кожу.

– М-м-м... – застонал он с таким мучительно сладострастным выражением лица, что Аяна прикусила губу, сдерживая улыбку. – Пожалуйста, ещё... Ещё... Правее... Около "мирного ткачества"...

Она тихо рассмеялась и передвинула руки к его правой лопатке, где пепельно-чёрные буквы под кожей прославляли "сплетение нитей во имя любви и процветания, без дурных намерений"

– Знаешь, я бы хотела сходить в хранилище книг, когда закончу работать у Гелиэр, – сказал она, мечтательно вздыхая и почёсывая его спину в середине, там, куда вдоль позвоночника спускались пепельные обещания света, озаряющего новое начало. – Я бы хотела сама почитать переводы этих ваших надрывных стихов, потому что в подлиннике, конечно, ничего не пойму. Но я даже не знаю, где это хранилище.

– Я покажу тебе, – сказал он, переворачиваясь на спину, осторожно ловя её запястья и целуя ладони и кончики пальцев, отчего у Аяны перед глазами всё слегка поплыло. – Я переведу тебе всё, что ты пожелаешь, а если не смогу, найду словарь или толкователя. Ты прочитала ту сторону меня, а теперь взгляни на эту. Тут нет арнайских букв, но с этой стороны есть то, что точно привлечёт твоё внимание, и вряд ли тебе нужен словарь, чтобы это истолковать.

Он притянул её к себе, и за окном сиял восход, но в его смеющихся глазах была тьма, полная искрящихся драгоценных камней, а зрачки расширялись, когда он смотрел на неё, лишая способности думать или рассуждать, и ей не нужны были ни толкователи, ни словари, ни слова.