29. Закрой глаза. Я покажу тебе всё

Небо постепенно затягивалось низкими редкими тучками. Пламя светильника танцевало под закопчённым куполом, изгибаясь, подпрыгивая, расширяясь и сужаясь. Ишке свернулся в ногах и смешно выставил вверх одну лапу. Его губы приоткрылись во сне, обнажая белоснежные длинные клыки, и Аяна лежала и гадала, сколько же лет её коту. Вряд ли он старый, судя по зубам и тому, как резво он прыгает. Он год бродил по улице, сколько, интересно, он успел прожить у Падл... Паделла? Эх, жаль, не спросить у этого Кариемелинта. Как-то после всего не очень хотелось с ним встречаться.

Кимат, который вдоволь наигрался с камешками и большой деревянной миской, пока мальчишки выполняли вечернее задание, крепко спал, сопя, раскинувшись в кроватке. Аяна смотрела на сына и пыталась представить, каким он станет, когда ещё немного подрастёт. Конда говорил, что катис плавал с ним в бухтах. Наверное, надо будет...

Ишке резко перевернулся, на миг прислушался, замерев, и в два прыжка вылетел в окно, стянув покрывало с её плеч.

– Айи!

– Ты и сейчас не видел кота? – рассмеялась она, помогая Конде избавиться от рубашки. – Он выскочил прямо перед тобой.

– Погоди, я запутался в рукаве. Обними меня. Ещё крепче. Завтра ночью я уеду.

– Уже?

– М-м... вкусная. Ты ела что-то с лимоном? Там осталось?

– Да. У нас это ватрушка, а у вас лекнэр. Я как-то готовила такие, помнишь? Только у нас нет лимонов. Принести?

– Не сейчас. Иди ко мне.

Тучки обманчиво редкими клочками наползали на луны, но из окна отчётливо веяло прохладой. "При-при-при-при", – пиликал сверчок, изредка замолкая, откуда-то от ручья ночная хищная птица кричала "Оинк!.. Оинк!..", и где-то у соседей время от времени негромко поскрипывало на сквозняке оставленное открытым окно.

Конда сидел на кровати, с блаженным лицом откусывая от ватрушки и подставляя ладонь под падающие крупинки творога. Аяна прислонилась к изголовью, прикусив нижнюю губу, и смотрела, как в сумеречном свете блестят его глаза и белые зубы.

– М? – спросил он, поднимая бровь. – Что?

– Просто смотрю на тебя. Ты уедешь почти на месяц, пытаюсь налюбоваться про запас. Куда ты едешь?

– В Дакрию. У Ормана там намечаются кое-какие дела в связи с углём. И ещё там кое-что из наших с тобой дел. О, там дождь начинается.

– Ох... Сейчас, погоди, я сбегаю сниму бельё, а то всё намокнет.

– Подожди, натяну штаны и помогу.

Он снимал с верёвки простыни, штаны, нижние платья и рубашки, передавая ей, иногда касаясь пальцами её рук, и улыбался, сверкая зубами в постепенно густеющих сумерках.

– Почему ты так улыбаешься? – спросила Аяна, не в силах тоже удержаться от улыбки. – Что такое?

– Я тоже любуюсь на тебя. Никогда не предполагал, что жизнь так повернётся, и я буду заниматься складыванием простыней на заднем дворе на улице Мильдет.

– Ты не поверишь, но я тоже, – хихикнула Аяна, забирая у него стопку. – Пойдём внутрь, уже ощутимо моросит.

Она сложила стопку на скамью с полкой возле кровати и обернулась. Конда стоял, глядя на неё в темноте, и Аяна подняла руки, стряхивая капли дождя с его голых плеч.

– Ты немного поправился за эти почти три недели, – тихо сказала она, оглаживая ладонью его плечо. – Конда, а как ты вообще видел свою дальнейшую жизнь?

Он взял её за запястья и положил ладони себе на щёки, глядя на спящего Кимата.

– Никак. Я не загадывал ничего. Жил сегодняшним днём, текущим мгновением, пытался наслаждаться им вопреки тому, что мне говорили.

Он взял её за руку и подвёл поближе к кровати.

– Ложись. У тебя опять руки холодные, погреешься об меня.

– Да, у меня такое бывает, – сказала она, сворачиваясь у его груди. – А ещё, когда я тревожусь, всё холодеет – руки, ноги, лицо.

– Да, у тебя лицо бледнеет, и ты становишься похожей на Габо в полнолуние, – сказал Конда, накрывая её плечи покрывалом.

– Один парень хасэ сказал мне, что я совсем не похожа на луну.

– В каждом есть немного луны, если смотришь с правильной точки зрения.

– Луны лишь отражают свет солнца. Они не обладают собственным. Обидно быть луной.

– Луны гораздо ближе к миру, они взаимодействуют с ним, влияют на приливы и отливы, двигая океаны вверх и вниз, вверх и вниз, и это движение бесконечно. Оно обтачивает скалы и камни и мало-помалу меняет облик мира. Для любых изменений нужно движение. Солнце может просто освещать, отстранённо, отрешённо наблюдая и ничего не меняя, отдавая часть себя луне, которая обманчиво кажется не имеющей власти, или вообще безжалостно испепелять, нагревая. А вот вечное плавное движение мира, вызываемое лунами, может происходить и в темноте, вот как теперь. Вверх и вниз, и снова, и снова, медленными, плавными движениями, неотвратимо движущими мир к обретению гармонии и покоя.

– Ты хочешь сейчас объяснить мне устройство гармонии мира?

– Нет. Я хочу, чтобы ты была моей луной. Здесь и сейчас.

Дождь прошелестел по камням двора и стенам, ручью и папоротникам в горшках, а потом постепенно затих, двигаясь дальше, куда-то к заливу, и за отодвигающимся краем дождя, подсвеченным лунами, одна за другой зажигались отмытые ясные бусины звёзд.

– Мне так не хочется, чтобы ты уезжал. Но я понимаю, что надо.

– Я оставлю тебе Арчелла. Не стесняйся пользоваться его помощью. И найди девушку, если хочешь.

– Девушку?

– Да. Я не сомневаюсь в твоих способностях к ведению хозяйства, особенно после того, как пожил у вас в долине, но это просто освободит тебе руки. Освободит немного времени для того, чем ты хочешь заниматься. Я не собираюсь заменять ни себя, ни тебя какими-то другими людьми. Но даже у вас в долине в детской сидели посменно. Я провёл с Киматом несколько дней и зауважал тебя ещё крепче. Он маленький, но уже как капля ртути, и нет покоя его рукам, ногам и голове. Он однажды залез на стол и бегал по нему... Только не говори Иллире. Я всё вытер, она не видела.

– Его прямо так и манит этот стол. Уж не знаю, почему.

– Ну, в общем, подумай над моими словами. На Венеалме крайне мало места, и я не настаиваю, но, если вдруг твоё большое доброе сердце увидит человека, которому нужна помощь, и который готов работать, а не присосаться пиявкой вроде Паделла, то мы можем себе это позволить, любовь моя, – сказал Конда, гладя её по волосам. – Не бойся перепоручать и перенаправлять дела, которые отнимают твоё время, и которые может выполнить кто угодно. Например, твою любимую стирку.

– Ох, не напоминай.

– Вот об этом и речь. Если бы я пытался всё сделать вот этими руками, которые сейчас держат твой стан, то давным-давно уже бы закончился. Так же, как и олем Нети передавала измельчение трав своим правнукам, помнишь? Стирку-то ты точно сможешь с лёгким сердцем передать в другие руки. Так же, как ты передала обучение новеньких тем, кто уже прошёл основы, чтобы не топтаться на одном месте.

– Откуда ты знаешь?..

– Мальчишки – поистине кладезь разнообразных сведений. И они гораздо честнее и нелицеприятнее некоторых взрослых. Это я про Раталла.

– Клятый Раталл, – буркнула Аяна. – Конда, а где мы будем жить? После того, как разберёмся со всем этим?

– Я пока не решил. Это от многого зависит. Айи, пока не очень понятно, что будет дальше. Не всё зависит от нас с тобой. Представь, что Лойка вдруг захочет вернуться в Арнай, побывав в долине и повидавшись с мамой. Что если ты приедешь туда и сама захочешь остаться? Что если Пулат решит отойти от дел, когда увидит, что я справляюсь с управлением делами семьи? Слишком много всего сплетено, слишком много пока перекрёстков на этих наших с тобой дорогах. Я не вправе силой подталкивать всех в нужном мне направлении и тянуть за все эти нити, чтобы люди принимали удобные мне решения. Поэтому такие дела будем рассматривать на месте, исходя из обстоятельств. Мы в любом случае ещё до этого переедем с Венеалме туда, где будет побольше места, парк или большой сад. Год – это долго. Я не хочу запирать тебя в маленьком домике, а потом в комнатах. Возможно, ты захочешь уехать в эйнот. У семьи есть два эйнота, один, поменьше, – около Риандалла, второй – у Керо.

– Целых два?

– Да. Самел, мой дед, выкупил второй наш эйнот у разорившегося кира. Керо – на северо-западе, Риандалл – у моря, к юго-востоку от Ордалла. На побережье, на пути к Островам Белой Лошади. Оба независимы, оба прекрасно управляются, и в любом из них твоему коту будет достаточно места. До эйнота у Риандалла меньше двух дней пути на перекладных, там рощи олли и замечательные галечные пляжи. Именно там я плавал в бухтах с катисом Эрсетом.

– И ты будешь уезжать так же? На месяц и дольше?

– Пока – да. Помнишь, я рассказывал тебе, почему у меня спина такая расписная? Пулат выплачивает половину всего дохода в род матери. Он, если можно так выразиться, выкупил меня в рассрочку у рода, которому же сам и подарил до этого. Двадцать лет истекают через два года. После этого на мне не будет обязательств, я буду принадлежать только тебе и себе.

Аяна сидела, схватившись за голову. Это было немыслимо. Он говорил немыслимые вещи.

– Конда, не говори так. Ты и так принадлежишь только себе. Это какая-то дикая околесица, понимаешь?

– Ребёнок принадлежит роду. Он принадлежит родителям. Я понимаю твоё возмущение и негодование, но не я это придумал. Это одна из причин, почему я пошёл к Орману, когда ты пришла и сказала о Гелиэр. Во мне тоже отзывается болью мысль о том, что её могли отдать незнакомому мужчине. До встречи с тобой я не задумывался об этом, считая, что, раз во всём мире так, то это, возможно, в порядке вещей.

– Во всём мире?

– Во всяком случае, в тех уголках, где я успел побывать. В Фадо, в Теларе, в Койте – везде судьбой дочери распоряжается семья.

– Знаешь, когда я ехала к тебе, я думала. что ношу девочку.

– Ты говорила.

– Да. Верделл сказал, чтобы я благодарила небеса за то, что это девочка, и её не отберут у меня. Но у вас тут совершенно спокойно отбирают людей у самих себя, и это пугает меня. Если бы я родила девочку, что бы было? Она бы до пятнадцати или шестнадцати лет жила со мной, а потом её бы отправили в совершенно чужую семью, не спросив ничьего желания.

– Ты считаешь, я бы мог так сделать?

– Нет. Ты – нет. Но ты не глава рода.

– Пока – не глава.

Конда сел и взъерошил волосы. Он немного помолчал, держась за переносицу, потом посмотрел на Аяну с несколько смущённой улыбкой.

– Айи, любовь моя, можно попросить тебя об одной вещи?

– Опять? – изумилась Аяна. – Ты вообще когда-нибудь устаёшь, Конда?

– Не об этой, хотя, не скрою, идея мне нравится. Другое. Можешь представить, что я – книга, которую ты читаешь? Которая просто рассказывает тебе что-то? Иногда я рассказываю тебе об устройстве мира, не разделяя этих взглядов. У нас тут много такого, что вызывает лишь недоуменную ухмылку у меня, но это есть, и закрывать глаза или отрицать это было бы глупо. Обещай не сжигать меня своим праведным гневом, когда я просто рассказываю тебе что-то.

Аяна прыснула в ладонь.

– Хорошо. Правда, я готова обменять свой пропуск в хранилище на тебя навсегда. Я уже сделала это, когда увидела тебя. Другие книги мне не нужны.

– А я не ищу других читателей. На этом языке говорим лишь мы с тобой. Ты поменяла меня, но не по щелчку пальцев, как меняешь Анвера на Аяну, а иначе. Не все изменения должны происходить как потоп, как лесной пожар, как наступление великой ночи после падения тела дракона на мир. Некоторые долго зреют, и потом достаточно стронуть один небольшой камешек, чтобы медленная, но меняющая облик земли лавина начала движение.

Аяна вспомнила один маленький камешек, на который она наступила однажды у купальни, и неожиданно почувствовала, как у неё печёт краешки ушей.

– Я даже в темноте вижу, о чём ты думаешь. А ну, признавайся, что именно у тебя на уме, – с обличающей улыбкой наклонил Конда голову к плечу.

– Я вспомнила, как подглядывала за тобой в купальне. –  Аяна закрыла руками лицо. – Прости. Мне до сих пор стыдно. Очень. Это уже даже смешно, но мне всё ещё стыдно.

– Я помню, что мыл руки и так же с неловкостью вспоминал, как схватил тебя ими за запястья в неожиданном порыве, когда мне сказали твоё имя. Вспоминал, как меня будто пронзила молния, когда я дотронулся до тебя. Мне было неловко, что я схватил юную кирью, смутив её, и я вспоминал, какие у тебя хрупкие запястья, а ещё сожалел, что все картины, которые вставали у меня в воображении, так и останутся там, не претворившись в жизнь, и корил себя за то, что вообще позволяю их себе представлять, потому что они были, как я тогда считал, очень, очень недостойными и неправильными.

Конда вдруг подался вперёд, медленно смыкая горячие пальцы вокруг её запястий, его запах окутал её, и Аяна задрожала, чувствуя, как внутри постепенно, но неумолимо, разгорается огонь.

– У нас впереди ещё половина ночи, – тихо сказал он ей прямо в ухо, так, что у неё сбилось дыхание. – А потом я уеду, но вернусь, и у нас будет впереди ещё целая жизнь, но я не намерен терять ни минуты. Я покажу тебе, о чём тогда думал в купальне. Закрой глаза.