28. До последнего вздоха быть живым
Экипаж покачивался по дороге к берегу кирио под звонкое цоканье подков по камням.
– Я, похоже, лишился твоего внимания на какое-то время, да? – со вздохом сказал Конда, заглядывая в лицо Аяны, глядевшей мимо вещей, куда-то на низ плотной занавески коляски.
– М? – подняла она глаза на его весело сведённые брови.
– Я сказал, не ешь свою губу. Оставь и мне немного.
– А. Конда, а эти книги, для гватре, нельзя взять домой, да?
– Нет. Ты можешь выписать необходимые снадобья и унести бумажку с собой, но всю книгу взять нельзя.
– А переписать её? Нам предстоит тут жить, и все эти снадобья могут пригодится. Представь, у Кимо вдруг заболело что-то. Мне придётся ехать в хранилище, ждать хранителя, потом копаться в книге, потом где-то искать травы...
– Ты, верно, шутишь. Переписать всю книгу? У тебя отвалятся твои нежные пальцы, предварительно почернев от ведра чернил, и глаза станут такими, – скосил он глаза к носу. – Книги переписывают за деньги, а для лечения тут есть гватре.
– Я не доверяю здешним гватре.
– Хм. Кажется, я догадываюсь, почему.
– Да, а ещё один раз я заволновалась, потому что Кимо как-то перестал разговаривать и лепетать, и я сходила к гватре неподалёку, и он вёл себя прямо как тот, которого играл Харвилл в своей пьесе.
– Одно средство от последствий другого?
– Ага. Ой. В смысле, да.
– Я тоже поздно заговорил. Видимо, копил слова. Ты так стесняешься своего "ага"?
– Да. Харвилл говорил, что кирио не употребляют таких низких слов. Я знаю, как говорят кирио, и даже могу без особого труда теперь разговаривать напыщенным театральным слогом, если нужно, но иногда просто нестерпимо скучаю по тому, как мы без всяких навязанных правил запросто болтали в долине. "Авось", "Эй!", "Пошли плясать!"... Конда, ты знаешь "Танец журавлей"? – вдруг вспомнила Аяна. – Ты ведь учился танцевать? Научишь меня?
– Конечно. Он самый красивый из всех известных мне, но его танцуют с партнёром. Без партнёра он не имеет совершенно никакого смысла. Ты видела его где-то?
Аяна тяжело вздохнула.
– Айлери. Она показала несколько движений. Конда, ты поговорил с ней?
– Обними меня, Айи.
Она обняла его, прижавшись так крепко, как только могла, и зажмурилась.
– Тебе тоже неловко смотреть ей в глаза? – спросила она, и почувствовала, как он кивает. – Мы не сделали ничего дурного, Конда. Ничего. Ты напугал её, но ты был не в себе.
– Я сказал Орману, чтобы её выпускали по её желанию. Но я пока не говорил с ней. Я всё оттягиваю этот момент.
– Что с ней будет... после развода?
– Она уедет обратно в Тайкет. Выйдет замуж, возможно, за того, кто ей будет нравится больше, чем страшный безумный старик, тем более, что выкуп существенно снизится... Айи! За что?
– Ты обзываешь моего мужа. Она сказала, ей понравился один человек, который вёз её в Ордалл, – с удивлением вспомнила Аяна. – Конда, кто её привёз из Тайкета?
– Не имею ни малейшего представления, – так же удивился Конда. – У меня тогда отняли "Айэне", и я начал пить.
– Не представляю тебя пьяным.
– Не надо. Это страшно. Я больше не вернусь туда. Я вернулся к тебе, и никогда больше не спущусь в ту тьму, в которой побывал. Айи, если я сломаю руку или ногу, я буду терпеть. И больше никаких дурманящих зелий, хорошо? Даже если я буду смертельно ранен, и ты решишь из милосердия облегчить мою боль. Я хочу до последнего вздоха быть живым и осознавать... Никакая телесная боль не превзойдёт...
Он начал крупно дрожать, и лицо потемнело, как резко темнеет небо перед внезапной грозой, и Аяна замерла, потом рванулась к нему, хватая его лицо в ладони.
– Конда... Конда. Конда! Вернись ко мне. Конда. Я тут. Слышишь меня? Говори со мной... Конда!
Он наконец очнулся, тяжело дыша. Аяна прижалась лбом к его лбу, поворачивая его голову к себе, и долго целовала слегка посиневшие губы.
– Хорошо. Как скажешь. Никакого дурмана. Конда, можно спросить тебя? Это может сделать тебе больно.
– Возьми меня за руку, и тогда спрашивай.
– Когда ты сломал ногу, и Сола напоила тебя зельем...
– Меня вёл твой голос. Я слышал твой голос, и чувствовал тебя рядом. Ты была как луна над заливом, и твой голос, как серебристая дорожка, тянулся ко мне в этой... Ты говорила со мной. Ты говорила, что не навредишь мне, и что будешь нежно касаться меня, а потом упрекнула, что я ушёл, оставив тебя. И ты касалась меня прохладными руками, как сейчас, и я был над этой... Я не падал.
– Можно, я обниму и поцелую тебя?
– Нужно. Нужно. Зачем ты спрашиваешь?
Он повернулся к ней всем телом и недоуменно взглянул на неё.
– Тебе не нужно спрашивать. В твоём присутствии я очищаюсь от этой тьмы. Знаешь, в одном из тех тёмных... в один из дней, когда меня увозили от тебя, мне вдруг привиделось, что ничего не было. Я метался в бреду, в тревоге, сводящей меня с ума, и меня опутывала мысль, что всё, что было – лишь плод моего больного рассудка, мой бред после той болезни, что мы подцепили в Нанкэ. Передо мной вставали картины, я видел тебя, слышал твой голос, но что-то чёрное шептало мне из мрака, что я выдумал тебя, что ничего этого не было, что в пути мы заболели, но выздоровели, и просто возвращаемся в Ордалл. Так бывало в детстве, во сне, когда я скакал в нём на лошади с каким-то другом, и рядом бежала его пёстрая собака, но, просыпаясь, я понимал, что этого человека не существует. И потом до вечера на меня накатывали волны тоски от несбыточности этого сна. Я начал верить в то, что действительно безумен, а после того, как мы пришли в Ордалл, и Пулат ничего не сказал о вашей долине, у меня снова возникли эти навязчивые мысли. Я строил шхуну и постоянно думал – а что если я доплыву до вас, но увижу лишь стену из скал вместо пляжа и рукавов Фно? Как те недостойные корыстные грабители, искавшие золотую долину на материке Паден? По преданиям, она как часть высоких небес, как часть оурана на земле, где нет места грехам и недостойному, но она и не открывается грешникам... Единственное, что осталось у меня – это листы с текстами и нотами, что ты писала мне. Я часами вглядывался в твой почерк, вспоминая твои нежные ладони, а потом зачем-то писал, повторяя его, и очень зря, потому что, как только начало получаться, у меня исчезло единственное доказательство того, что ты есть вовне, а не только внутри меня. Что ты – не скрытая часть меня, которая проявилась видениями из-за болезни, а существующий наяву человек.
– Конда, но как же твои записи? Ты оставлял записи о долине в своей большой книге!
– У меня её нет. Книги нет. Думаю, она у Пулата. Я боюсь, что он как раз отправился в вашу долину.
– Почему? Почему боишься?
– Он может попытаться воспользоваться... наивностью ваших людей в свою пользу. Он пытается обращать в золото всё, чего касается, и делает это, по его словам, во имя долга перед родом. Он говорит, что это обязанность и ответственность имеющего власть, – строго поддерживать существующий порядок, и ничто не может быть превыше этой ответственности. А у него есть эта власть, потому что он входит в совет крейта Алты по внешним делам Арная, как и мой дед, Самел, в своё время входил в число советников.
Аяна взглянула в его лицо, вновь ставшее резким и жёстким, и сунула руки ему под камзол, обхватывая и прижимаясь щекой к его груди.
– Мы принесли вам потную лихорадку и заразили непоседливых парней желанием повидать мир. Но это пустяки по сравнению с тем, чем вам грозит такое вмешательство извне. Он может заразить алчностью и всем тем, чего у вас в долине нет, чем ваши души ещё не переболели.
– Я знала, что мне будет сложно в твоём мире, но иногда, особенно, когда тебя нет рядом, меня охватывает отчаяние от того, что я так мало понимаю. Вернее, я понимаю уже достаточно, но то, что я вижу, часто расстраивает меня.
– Надеюсь, я не заразил тебя своим безумием.
– Сходить с ума – так вместе.
Коляска остановилась около рощи олли, не доезжая до дома Эрке. Аяна, поправляя бороду и камзол, спрыгнула, отпуская пальцы Конды, и забежала за деревья.
– Поистине чудесные преображения, – хмыкнул Конда, оглядывая её платье, когда она выскользнула из-за сероватых стволов. – Ты меняешься просто по щелчку пальцев.
– Стараюсь угнаться за тобой, – улыбнулась она.
Ташта был привязан к одному из деревьев неподалёку от ворот Эрке. Она прижалась к его гладкой, блестящей шкуре щекой, обхватив за шею, а он косился на неё дружелюбно. Аяна с улыбкой чесала его шею под гривой и мохнатые щёки, потом отвязала и подвела к воротам.
– Сегодня его привёл сюда камьер безумного кира, – сказал Томилл, подозрительно глядя на Аяну. – Я смотрю, вы трое нашли друг друга?
Он осёкся и слегка попятился под взглядом Аяны.
– Прости, капойо, я пошутил, – промямлил он, слегка бледнея. – Это шутка. Прости.
– Она смешная, – сказала Аяна с улыбкой. – Каждый человек немного безумен по-своему. С какой стороны посмотреть. И в любом безумии веселее вместе.
– Ты немного пугаешь меня, капойо, – сказал Томилл, нахмурившись.
– Прости, – весело сказала Аяна, не испытывая ни малейшего сожаления.
Гелиэр подняла глаза ей навстречу радостно и взволнованно.
– Десятого числа, – сказала она. – Десятого числа я уйду в их род. Ты будешь оплакивать меня? Это делает мама и остальные родственницы по женской линии, но мамы нет, а сестра отца далеко на юге.
– Если это необходимо, то я готова, – кивнула Аяна, занимая кресло у окна. – Как поживают твои цветы?
– Вот, – с гордостью повернула Гелиэр станок. – Закончила ещё два бутона. Аяна, отец сказал мне, что я могу взять мамино покрывало. Я сначала хотела новое, чтобы, как ты говорила, начать заново историю своего мира, но я вчера весь день и сегодня всё утро думала об этом, и поняла, что лучше возьму мамино. Я хочу как-то почтить её память.
– Ты это решила ещё и потому, что поняла, что за оставшееся время не успеешь вышить на нём то, за что не стыдно будет перед дочерью? – улыбнулась Аяна. – Зря. Я бы помогла тебе. Вышивали бы по очереди, ты устала – я продолжила, и вполне бы успели изобразить что-нибудь чудесное.
– И это тоже, – смущённо отвела взгляд Гелиэр. – Но я вышиваю не так быстро, как ты, и моя часть работы к тому же выделялась бы неровными стежками. Лучше не надо.
– Как хочешь. Где оно? Я хочу посмотреть. Ни разу не видела ничего, что у вас связано со свадьбой.
– Саорин как раз пошла за ним в подвал. Оно там в сундуке. А ещё мне наконец пришло приглашение от Риды... От Айлери. Завтра они ждут нас с визитом.
Аяна почувствовала внезапную дурноту. В животе опять поднялся комок водорослей со дна Фно, липкий, тревожный, противный. Она усилием воли отогнала мысли о том, как Конда орал на Айлери в приступе бешенства, и поморщилась. Она, Нелит Аяна, подписала тот договор. Ничего не поделаешь.
Саорин постучалась в дверь, передала Гелиэр с улыбкой пухлый свёрток и тихонько вышла.
– Я думала, оно поменьше будет, – сказала Аяна, помогая разворачивать двухслойное большое покрывало, украшенное белыми вышивками по белому фону. – Почему белое?
– Цвет чистоты и непорочности. Надо только отстирать желтизну. Залежалось. А Мират накинет красное, когда будет забирать. Цвет солнечных лучей.
– А, ну да, – кивнула Аяна. – Точно. Закатных таких.
Гелиэр кивнула, сосредоточенно разглядывая вышивки, потом подняла глаза на Аяну.
– Ещё два месяца назад я не верила, что буду с нетерпением ждать дня свадьбы. А теперь я тороплю каждый день, потому что мечтаю о нём. Аяна, ты понимаешь, что без тебя этого бы не случилось?
Аяна прекрасно помнила, без кого бы это не случилось, но предпочла промолчать на этот счёт.
– Мне придётся прямо вот слезами, по-настоящему тебя оплакивать вместо твоей мамы? – спросила она. – При передаче?
– Да. Мират приедет сюда на большой повозке и заявит о том, что забирает в род. Ты начнёшь оплакивать меня... Аяна, это серьёзно! Почему ты хихикаешь?
– Я просто не представляю, как я это буду делать. Ты выходишь замуж за любимого, и я еду с тобой. Мы даже не расстаёмся.
– Я не знаю! Это ведь традиция. Ну, представь что-то грустное. Помнишь, ты говорила мне? Картинки, которые ты рисуешь в воображении.
– Да. Да, я постараюсь. И до какого места мне надо будет плакать?
– Ну хотя бы пока меня не посадят в повозку. Он нас обгонит и встретит у ворот, там можешь уже не плакать. Он завернёт меня в своё покрывало и перенесёт через порог дома, ну и дальше...
Гелиэр густо покраснела, и Аяна почувствовала себя немного неловко.
– И я буду с тобой ещё почти три недели после этого.
– С твоим ребёнком есть кому остаться? Кир Орман...
– Да. Я договорилась. Думаю, мне удастся выговорить себе парочку выходных. Не переживай за это.
– Чем займёмся? У нас впереди столько времени.
– Завтра съездим с визитом к Айлери и Риде, а потом до самого сентября можем ездить с визитами... сама знаешь к кому.
Гелиэр просияла.
– Ты хочешь сказать...
– Да. Тебе понравилось?
– Я была в восторге. Я хочу научиться нырять, – мечтательно сказала Гелиэр, садясь за вышивку.
– Гели, а в Тайкете ведь нет моря?
– Нет. И в Карадо у нас тоже нету. Но ведь это не единственные места на земле. Знаешь, я верю, что Мират не будет запирать меня в комнатах, как этот...
– Я в этом уверена, – сказала Аяна, встряхивая пяльцы и с размаху втыкая иголку в кончик рога морской лошади, такой же, какая красовалась гладкими, толстыми холёными белыми боками на зелёной стенке фургона Кадиара.