6. Каждый иногда блуждает в темноте

– Аяна, что с тобой?!

Иллира тормошила её, и Аяна с трудом разлепила глаза. Серая хмарь ласково качала её на волнах, гладя по голове, и эти поглаживания опускали её всё ниже, всё глубже.

– Аяна, ты ранена? Ну-ка, раздевайся! И дрянь эту с лица сними, видеть её уже не могу! Чья это кровь? Это твоя?

Иллира вертела её в кровати, раздевая, снова поворачивая, и ахнула.

– Это... Я думала, их меньше!

Аяна приподняла голову и посмотрела на свои плечи. Багрово-синеватые пятна расцвечивали их, выплывая из глубины кожи. Она пожала плечами. Почти не больно.

– Где рана? Аяна, тебя пырнули? Где рана?

– Какая рана?

– У тебя вся рубашка в крови!

Аяна взглянула на рубашку, которую Иллира трясла в руках. Желтовато-белая ткань в бурых пятнах и отпечатках окровавленных рук местами задубела.

– А ну-ка, дай, – Иллира схватила её ладонь и быстро приложила к отпечаткам, сравнивая, потом расправила в руках плечи рубашки, прикидывая размер, и слегка побледнела.

– Это же рубашка... Чья она? Что... ты... сделала с ним... Ты что?..

– Я не убивала его, – сказала Аяна, отворачиваясь к окну. – Я потеряла сознание вчера. Он отнёс меня на постель.

– Ты была у него в комнате? В их доме? – испугалась Иллира. – Откуда кровь?

– Он поранился.

– Как? Чем?

– Не знаю. Может, мебелью. Какая разница?

Иллира тяжело села на стул в углу, за её равнодушной спиной.

– Если бы тебе не было разницы, ты бы тут не лежала. Ты сказала ему о сыне?

Аяна повернулась на другой бок, лицом к Иллире, прикрываясь покрывалом.

– Где Кимат?

– Кидемта с ним. Мне тяжело следить за ним. Он постоянно куда-то лезет, постоянно. Он постоянно роняет что-то и разбрасывает. Я не могу всё время нагибаться.

– Прости. Прости, Иллира.

– Ты не сказала ему?

Аяна замолчала, обгрызая губу.

– Чтобы его отец узнал и отобрал?

Иллира шумно выдохнула.

– Я не знаю, что делать, – сказала Аяна.

– Тебе надо узнать у него...

– Я больше не пойду к нему. Он безумен. Он швырял мебель и стучал кулаками по стене. Он вышвырнул стул, разбив окно. И я не хочу видеть его.

Иллира очень, очень выразительно посмотрела на Аяну, и та отвела взгляд.

– Ты не понимаешь. Это другое.

– Что именно другое?

– Всё. Катьонте так говорили... они так говорили, что у него постоянно эти... припадки. Это, по-видимому, началось задолго до того, как я приехала. Да какая разница. Он не поверил мне. Я ему безразлична. Я тут никому не нужна. Я только обуза для всех. Для тебя, для Черилла, для Перулла... Иллира! – воскликнула она. – Где Ташта?

– Ты вчера поставила его к Перуллу, – нахмурилась Иллира. – Ты не помнишь?

Аяна сосредоточилась, сводя брови и вспоминая, но вспомнила только страх, мешавший вдыхать, и кляксы света на тёмных пятнах ночных теней.

– Нет. Я плохо помню, что было вчера. Я очень устала. Мне плохо. У меня немного болит голова.

– Тебе надо было вчера остаться дома.

– Ничего. Зато теперь мне не будет казаться то, чего нет. Иллира, он считает, что Кимат – чужой.

– А с чего ему считать иначе? Аяна! Весь Ордалл знает, что он...

– Да какая разница. Он скорее поверит в то, что я полюбила кого-то ещё, чем в то, что Кимат – его сын.

– А ты? Тебе самой во что легче поверить?

Аяна закрыла глаза. Разговор выматывал её. Арем Дар рассказывал, как крупные птицы кампо ищут жучков под корой живых деревьев. Они скачут, цепляясь за кору и нанося небольшие удары клювом, а потом наклоняют голову, прислушиваются и сравнивают звуки, и таким образом находят под корой полости, прогрызенные личинками в живой плоти ствола. Каждое слово Иллиры было как такой удар, от которого всё внутри отзывалось, но отзывалось неправильно, скверно. Птица кампо скакала по стволу, но дерево было мертво, оно успело окаменеть в сердцевине. А ближе к коре была только труха, и её населяли лишь бледные, дрожащие, как тени воспоминаний, ночные мотыльки и зеленоглазые иррео с невесомым телом и крыльями, точно плёнка мыльного пузыря, которые вылетали от каждого удара, оставляя трухлявое, гнилое нутро этого покинутого, заброшенного, никому не нужного чудища.

Аяна заплакала.

– Аяна, когда ты ела в последний раз? – спросила Иллира, испуганно глядя на неё. – Ты что-то пила за последний день? Ты выглядишь жутко.

– Какая разница, – всхлипывала Аяна. – Какая разница!

– Вот что. Я сейчас пойду и принесу тебе поесть, а потом...

– Нет. Я пойду к Гелиэр.

Аяна протянула руку, забирая рубашку, натянула её и вытерла слёзы длинными рукавами.

– Если ты будешь ходить с этой штукой, она прирастёт к тебе, – сказала Иллира, показывая на поддельную бороду. – ты уже осипла и носишь штаны. Ещё немного, и ты действительно станешь Нелит Анвером.

– Его жизнь гораздо проще, чем моя, – сказала Аяна, натягивая сапоги. – Его, по крайней мере, не обманывают любимые. Почему это все происходит со мной?

Иллира с силой растёрла лицо ладонями.

– Всё. Я не хочу в этом участвовать. Я устала. Ты своей болью высасываешь из меня силы, как врэк. Ты как будто нарочно от правды бежишь. Не его ли ты ждала, намереваясь искать сестру? Кого ты ещё можешь расспросить? Даже если он действительно стал таким чудовищем, как ты говоришь, и в чём я сильно сомневаюсь, у тебя разве есть выбор, у кого спрашивать?

Аяна вздохнула и сокрушённо помотала головой.

– Вот. А для начала поешь. И попей. Просто ради меня, которую ты вымотала! Одно дитя я ношу внутри, а другое, с поддельной бородой, снаружи ходит, и оба питаются моими силами! В моём-то возрасте! Мне больно за то, что с тобой происходит, но, пожалуйста, подумай и обо мне!

Аяна молча ушла на кухню и выпила два стакана воды, и Иллира так же, не говоря ни слова, наблюдала за ней. Из лавки выглянул Садор, потом сверху спустилась Кидемта с Киматом на руках, заглянула к Садору и вернулась с завёрнутой в тряпицу лепёшкой с курятиной.

– Сядь, – сказала она, опуская большую, крепкую ладонь на плечо Аяны. – Пока не съешь по крайней мере треть, никуда не пойдёшь.

Аяна безучастно жевала пышную ноздреватую золотистую лепёшку с сочной начинкой, слушая, как Иллира воркует с Киматом. Очень хотелось, чтобы было иначе, но Иллира, по всему выходило, была права.

– Ты права, – сказала Аяна. – Я слишком много думаю о себе. В долине нас учили не забывать о других. У нас есть поверье, что духи до срока забирают из мира живых тех, кто обманывает и мешает жить другим, кто не прислушивается к окружающим и думает лишь о себе. Но чем дальше я уходила от дома, тем больше думала лишь о себе. Может быть, поэтому со мной происходит столько разных бед? Иллира, да что со мной не так? Почему я просто не могу быть счастлива?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, как мама и отец, например. Или как вы с Чериллом. Как обычные счастливые люди?

– Я не знаю, о чём ты говоришь. Я таких людей не знаю. Никто не может быть постоянно только счастлив, так не бывает, Аяна. Можно погружать себя в равнодушие, не дожидаясь старости, когда уже ничто не трогает, но разве это выход? Нас ведь жизнь постоянно то вниз, то вверх кидает, и чем выше забираемся, тем больнее падать. Сейчас ты где-то внизу, но почему ты не стремишься к свету? Ты не найдёшь, чему радоваться, если не откроешь наконец глаза и не сделаешь один совсем маленький шаг вперёд. Осмотрись вокруг! Неужели ты не помнишь, как это бывает? Ты же была и внизу и наверху! Что мешает тебе сделать этот шаг теперь?

– Ты похожа на олем Ати, – сказала Аяна, вздыхая. – Ты задаёшь мне вопросы, на которые сложно ответить даже про себя, не то что вслух. Я боюсь. Я боюсь ошибиться, сделав шаг, понимаешь, Иллира? Ты тоже боишься. Ты сказала, что боишься поверить в то, что Верделл жив, чтобы потом не горевать. Верделл как-то сказал мне, что многого боится, и что он стесняется этого. Конда...

Она осеклась, потому что в горле встал горький комок, выбивший слёзы из глаз, а в носу защипало.

– Он боялся оставаться один в темноте, но, когда я спросила, правда ли это, он попытался солгать. Я тогда сделала ему очень, очень больно. Я сделала ему так больно, что тоже испугалась.

Она вдруг вспомнила комнату, которую он громил после её ухода. Тёмная, с плотно занавешенными окнами, похожая на пещеру. Но к чему вспоминать? Теперь это былое.

– Все чего-то боятся, Аяна. Каждый из нас боится чего-то. Когда я Верделла носила, то от страха за свою судьбу начинала задыхаться, и от этого думала, что умираю, это усиливало страх, и всё становилось хуже.

– У меня вчера такое было, – наморщила брови Аяна. – Как ты справилась с этим?

– В очередной такой раз я подумала, что в предыдущие двадцать всё же не умерла, и мне стало легче, – улыбнулась Иллира. – Тебе сказали, что дышать надо. А теперь я говорю тебе, чтобы ты не забывала есть и пить.

– Я почти не замечаю голода. Я целыми днями то хожу по дому, помогая девушкам, то переодеваю и причёсываю кирью, то просто сижу и думаю, как я вообще оказалась тут. Но вот на это обычно как раз не очень много времени остаётся.

Тоска опять накатила прохладной волной на неё, и отступила, вороша мысли, как гальку. Аяна отодвинула стул и оперлась подбородком о столешницу.

– Я живу чужой жизнью, Иллира. Я не капойо, я не кир Анвер, я не кира Пай Аяна, но я больше и не просто дочь олем Лали. Кто я? Почему это всё случилось? Где я допустила ошибку, которая привела меня сюда?

– Ты считаешь, это худшее, что могло случиться? – спросила Иллира, наклоняя голову к плечу.

– А это не худшее?

– А ты сама как думаешь?

Аяна надолго задумалась. Она вертела всё произошедшее так и эдак, размышляя, что было бы, если бы она осталась в долине, или не заметила фонарь на сломанной мачте "Фидиндо", или не убежала, поцеловав Алгара, или послушала бы Солу... Или не пришла бы за песней Конды к нему на корабль. Она думала, но не могла понять.

– Не знаю, – с удивлением сказала она, поднимая голову. – Я сейчас прикидываю, и выходит, что у всего есть обратная сторона. Вчера я винила себя в каждом моём решении, каждом, без исключений. Но... получается, я зря себя корила?

Она глядела, как Кимат гремит кастрюлями, складывая их друг в друга, и хмурилась. Вчерашняя безнадёжная хмарь тихонько отступала от души, и мир слегка прояснялся, наполняясь повседневными делами, заботами, мыслями. Аяна вспомнила, что нужно заняться стиркой. Надо попросить Садора привезти побольше воды. Её большая рубашка вся в крови, и у Кимо есть грязные вещи. Жаль, тут нет ароматного мыла с запахами их долины. Нэни дала ей с собой совсем немного, сказав, что мешок и так большой из-за волосатого одеяла и тяжёлый из-за такого количества вещей. Её память перенеслась в долину, в родные места, перебирая имена тех, по кому она скучала.

– Интересно, кого олем Ати выберет арем или олем вместо себя? – спросила она наконец. – я не помню никого, кто мог бы заменить её.

– Вот видишь, ты сделала этот шаг, – улыбнулась Иллира. – Если ты наступила в вонючую жижу, ты можешь потратить хоть неделю – стоять в ней и спрашивать себя, пытаться понять, что тебя туда завело. Но лучше сделать шаг в сторону, вытереть сапог и пойти дальше... И при этом под ноги смотреть.

– Ну и что мне дальше-то делать?

– Ты у меня спрашиваешь совета? Я уже сказала тебе. Поговори с ним... без крови. Но ты не слушаешь меня, даже когда я говорю тебе поесть или попить. Хорошо хоть руки ты моешь без напоминаний, не то что...

Иллира замолчала и помрачнела. Аяна пересела к ней, обнимая, пытаясь утешить сразу и себя, и её.

– Пожалуйста, – горько сказала Иллира. – Пожалуйста, не обнимай меня с этой штукой на лице. Я чувствую себя настолько странно, насколько это возможно.

– Ты тоже считаешь дни до того, как мы получим ответ? – сказала Аяна, прижимаясь к Иллире щетиной.

– Да. Я считаю дни до родов, до того, как мы вернём ссуду, до того, как придёт ответ. Фу, уйди. Я не могу. Я знаю, что это ты, ты пахнешь Аяной и голос у тебя уже почти как у Аяны, но я как будто обнимаю чужого мужчину.

– Ладно. Мне пора.

Аяна встала и пошла к двери, но вдруг обернулась.

– Знаешь, если бы у тебя был внук, ты бы могла стать олем... после Ати. Мне было так плохо ночью и сейчас, с утра, но мы поговорили, и мне стало легче.

– Я не лечу словом, Аяна.

– А она и не лечит в этом смысле. Она помогает найти свет, когда человек заплутал во тьме.

– Ты рассказывала про маму, я помню. Жаль, что таких людей, как ваша Ати, мало. Каждый иногда блуждает в темноте.