Глава 3

Открыв глаза, Ирис не сразу смогла понять, где находится источник потревожившего её сон звона: в её голове, как и прежде, или, может, эти мерные гулкие удары доносились со стороны монастырской колокольни? Если так, то колокол либо призывал обитательниц монастыря на службу, либо случилось нечто важное: к примеру, приезд какого-нибудь высокого гостя, который покровительствовал монастырю.

Отчаянный звон повторился снова: в сонном затишье подвала он был похож на гневный и жалобный крик. А может, Ирис так только казалось, и этот крик рвался из её груди, из самого сердца?.. Боль в спине напоминала ей о падении в трапезной, но горше всего было у девушки на душе: от обиды и унижения. Она могла умереть в этой тёмной, грязной келье, беспомощная и всеми забытая, и никому не было бы до этого никакого дела. Хотя нет, единственным человеком, проявлявшим к ней искреннее сострадание, был Хэйл, монастырский истопник.

Собственно, Хэйл, мастер на все руки, выполнял в Приюте Разбитых Судеб самую разнообразную работу: чинил кровлю, мебель, колол дрова, выносил помои, чистил отхожие места. Послушницы и монахини редко называли его по имени: с «лёгкой» руки настоятельницы Хэйл получил прозвище Дед. Это был неуклюжий, подволакивающий правую ногу великан, с простодушным лицом, вечно покрытым сажей и копотью. По мнению Ирис, дедом его звали зря. То, что седина посеребрила виски и бороду, — пустяки; зато глаза у него были молодые и ясные, как горное озеро. Сильные умелые руки Хэйла и его постоянная суетливость также мало напоминали о старости.

С тех пор, как Ирис заточили в подвале, а хлеб и воду ей приносила немая монашенка, Хэйл был тем человеком, который старался, как мог, облегчить страдания девушки. Каждый раз, когда он приходил, чтобы забрать её ночной горшок, у него для Ирис был припасён какой-нибудь гостинец: то мочёное яблоко из зимних монастырских припасов, то варёное яйцо, то горстка кедровых орехов. Хэйл менял повязку на голове девушки и приговаривал — жалел сиротку:

— Не горюй, детка! Видел я прошлой ночью сон — обедали мы с тобой у самого князя Гримберта: я пил брагу медовую, значит, веселиться буду, а ты ела булки пышные, белые, сладкие, маком присыпанные, стало быть, счастье тебя ждёт…

Ирис еле улыбалась бледными губами:

— Счастье, говоришь? Не такое ли, как у бродячих циркачей в дырявом балагане?

— Не говори так, детка, не надо Судьбу неблагодарным словом гневить. И не тоскуй. Вот уж личико у тебя осунулось, глазки потускнели. От кручины это, детка, не горюй…

— Да как же тут не кручиниться, Хэйл? — вздыхала Ирис. — Страшно мне… Что если задавит меня эта темница?

— Время-то летит, детка, — успокаивал её Хэйл. — Был день, когда тебя сюда упрятали, наступит день, когда ты отсюда выйдешь… Поверь мне — рана затянется, обида забудется…

Рана, конечно, заживёт, думала Ирис, но забудутся ли боль и обида?

Она попробовала перевернуться на другой бок, и тут же резко перехватило дыхание: будто кто-то невидимый в темноте с силой ударил её под ребро. В глазах у девушки появились слёзы. На душе стало ещё тяжелее, когда она подумала о Тайгете: что теперь будет с ним, бедным несчастным существом, её единственным другом? Погибнет от голода или от волчьих зубов? Неужели они оба обречены на смерть: он — там, в холодном заснеженном лесу, а она — здесь, в сыром тёмном подвале ненавистного монастыря?

Уже целых пять лет жила Ирис в Приюте Разбитых Судеб, но всё ещё не могла привыкнуть к чёрной одежде, к суровому уставу, к жизни, где не было слышно ни беззаботного смеха, ни доброго слова, ни весёлых песен. Предприимчивая настоятельница устроила при монастыре мастерские: свечную, вышивальную и даже деревообделочную — несколько послушниц и монахинь низшего ранга вырезывали деревянные безделушки и посуду. Все эти изделия монастырь продавал на тысячи серебряных скеатов, но за свою работу послушницы имели лишь скромную еду да крошечную келью. В весеннюю и летнюю пору девушки трудились в монастырском саду и на огороде: с урожая сами кормились да ещё овощи и фрукты отправляли в город на продажу. Настоятельница выделила из казны тысячу скеатов и распорядилась на эти деньги приобрести новый колокол: более крупный, более громкий, — и гордилась тем, что звон у него был торжественный, внушительный, соборный. Колокола-то звонили, а вот послушницы, сидя в в трапезной, стучали зубами от холода: брёвна, «милостиво» выделенные настоятельницей из монастырских запасов, сгорали в камине очень быстро…

Матушка настоятельница была одинаково строга ко всем обитетельницам монастыря, но Ирис она давно недолюбливала, подозревая в юной послушнице «скрытую строптивость и склонность к бунтарству». «В тихом омуте злые духи водятся», — говорила она и грозила девушке погибелью, если та не исправится. В таких случаях Ирис смотрела молча прямо в глаза настоятельнице глубоким недетским взором, подтверждая её догадки о своей склонности к бунтарству.

Нет, не убил монастырь большую человеческую радость и любовь к свободе, которые Ирис унаследовала от своих предков. Отца она не знала: ей рассказывали, что он погиб в сражении с врагом как истинный фриз. Мать умерла, когда Ирис было одиннадцать лет: девочка попала в монастырь в том возрасте, когда у детей уже складываются такие привычки и наклонности, с которыми трудно бороться. Послушницы, которые должны были заменить ей семью, говорили, что сестра Ирис добра, очень добра, но со странностями: она всегда поступала не так, как другие. К примеру, когда другие в свободное время шили или вязали, при этом перемывая кости тем, кто их не слышал, Ирис убегала за стены монастыря — к далёким холмам или в лес; когда другие не могли дождаться конца занятий, Ирис задавала наставнице какие-то вопросы, за что заслужила прозвище «любознайка». Что правда, то правда: Ирис с детства была любознательной и мечтательной девочкой.

Когда Ирис впервые оказалась в стенах монастыря, ей показалось, что комнат в нём — бессчётное множество. Поначалу она боялась заблудиться в многочисленных узких коридорах, не запомнить, какая из нескольких десятков дверей ведёт в её келью. В её представлении монастырь походил на древний родовой замок, какими их строили в соседнем с Фризией Ареморском королевстве. Хотя девочка, выросшая среди северян, носивших одежду, сшитую из шкур диких животных, никогда не видела рыцарей, тем не менее временами ей казалось, что вот-вот в безмолвной тишине коридора прозвучат тяжёлые шаги и зазвенят металлические шпоры. А потом появится человек, закованный в панцирь и латы, такой же, как тот, о котором рассказывала наставница Берта.

Старица Берта, несмотря на видимую угрюмость, которой требовал от монахинь монастырский устав, обладала по-своему насмешливым нравом. Она давала своим ученицам самые нежные прозвища: «мой цветочек», «весенний ручеёк», «миленькая пташечка», но при этом за провинность могла любую из них больно ущипнуть за ухо. Когда Берта рассказывала на уроках об устройстве мира, Ирис не замечала её уродства — горба на спине и большого, лягушачьего рта. Девушка смотрела на наставницу широко открытыми глазами и вся дрожала от восторга. Ох, как же ей нравились эти речи о мудрости королей, о суровой добродетели воинов, о красоте природы! Иногда Берта разрешала ей рассматривать рисунки в большой толстой книге с потрёпанными коричневыми страницами. Эти картинки были такие причудливые — крылатые зверьки с орлиными головами и разинутыми клювами, змея с тремя раскрытыми пастями, быки с человеческими головами, ящер с вырывающимся из ноздрей пламенем. «Есть же на свете такие существа, — думала Ирис, разглядывая радующие пестротой красок картинки, — иначе их не стали бы рисовать. И где только они обитают? В каких землях, в каких глубоких пещерах, в каких дремучих лесах?»

Как оказалось позже, чудные существа жили совсем рядом. По крайней мере, одно из них. Однажды, в середине зимы, гуляя среди заснеженных холмов, Ирис решила сделать короткий привал и развести костёр, чтобы согреть озябшие руки. Возвращаться под мрачные своды монастыря, где послушницы проводили свободное время за сплетнями или рукоделием, ей не хотелось, она привыкла к уединению на природе и старалась не терять ни одной минуты, чтобы снова очутиться на вольном просторе. Высекать огонь из удивительных, похожих на кусочки разноцветного стекла камешков, которые можно было найти под снегом, её научил Хэйл. Он же поведал Ирис о том, что в прадавние времена на землях Фризии извергались вулканы, что со временем одни из них угасли навсегда, умерли, а другие, как медведь суровой зимой, впали в долгую спячку. Никто не мог предсказать их пробуждение и мало кто догадывался, что десятки сотен разбросанных по Фризии холмов — это следы былых мощных извержений из недр земли.

Когда языки пламени взметнулись вверх, сквозь треск сгораемых сучьев Ирис вдруг услышала писк, похожий на тот, который издают голодные птенцы. Жар от костра растопил снег и среди серо-бурых камней показалось крупное яйцо с толстой золотистой скорлупой, из которого выглядывало диковинное создание. К своему огромному удивлению, Ирис увидела совсем голого орлёнка со змеиной головой: он широко разевал маленькую пасть, усеянную мелкими острыми зубами, из которой временами показывался раздвоенный, как у змеи, длинный язык. «Бедняжка! Чем же его кормить? И где его мать, где гнездо, где другие птенцы?» — Ирис огляделась по сторонам, но ответов на свои вопросы не нашла. Зато птенец, очевидно, приняв её за свою родительницу или же просто за спасительницу, стал вытягивать шею в её сторону и требовательно выпрашивать еду.

— Хорошо, хорошо, я придумаю что-нибудь, — попыталась успокоить его Ирис, но птенец теперь пищал ещё громче, ещё настырнее, и как будто даже норовил укусить её за руку.

Ирис не могла сердиться на него и уж точно не могла бросить его в беде. Она справедливо рассудила, что орлица-мать, заранее почувствовав подвох и не желая вскармливать «уродца», отказалась высиживать яйцо до появления своего чада на свет. Невозможно было определить, сколько времени яйцо пролежало под снегом, ясно было лишь то, что тепло от костра способствовало рождению птенца. И теперь Ирис, ставшая невольной свидетельницей этого чуда, чувствовала себя ответственной за жизнь беспомощного существа.

В тот же день, улучив момент, когда послушницы после вечерней молитвы начали расходиться по своим кельям, Ирис, с куриной грудкой за пазухой, которую она не съела за ужином, помчалась к своему питомцу. Птенец, видимо, совсем обессиленный, дремал, укрыв голову крылом. Услышав шаги девушки, он тут же вытянул шею ей навстречу и принялся пищать так пронзительно, что Ирис пришлось закрыть уши руками.

— Да не ори ты так! — прикрикнула девушка на птенца и, склонившись над ним, протянула кусок жареной куриной тушки.

Птенец молниеносным движением зацепил предложенное ему угощение и заглотнул его целиком безо всякого усилия. Этого было достаточно для того, чтобы он насытился и наконец прекратил пищать. Умиротворённый, притихший, птенец позволил Ирис прикоснуться к нему и даже приласкать.

— Будем дружить! — с улыбкой сказала ему девушка, пальцем поглаживая его по голове между глаз. — Отнесу тебя в укрытие, устрою в лесу гнездо, где тебя никто не найдёт, и буду ухаживать за тобой, пока ты, мой друг, не станешь взрослой самостоятельной птицей. А ещё я дам тебе имя! Да, я буду называть тебя… Тайгет: на языке прадавних жителей Фризии это означает обжора. Ты ведь настоящий обжора! Проглотить кусок, которого хватило бы двум таким птенцам, и при этом не подавиться…

На её слова существо, которое отныне имело своё собственное, хотя и не очень лестное, имя, ответило протяжным писком, похожим на свист.

— Не бранись, Тайгет! Не нравится тебе слово «обжора», тогда заменим его на: «тот, кто много ест». Но, знаешь, может, так даже лучше: будешь много есть, скорее вырастешь и скорее станешь на крыло. Тебя ведь ждёт небо, а с ним — и свобода!..

Теперь Ирис, заточённая в подвале, сильнее прежнего мечтала о том, как вырвется наконец на волю и первым делом помчится выручать из беды Тайгета, своего подопечного и единственного друга.

С громким лязгом отворился тяжёлый засов, и в келью, низко наклоняя голову, вошёл Хэйл. В этот раз заботливый истопник принёс девушке сушёного карасика.

Едва Ирис ответила на его приветствие и поблагодарила за лакомство, как снова зазвонили колокола. Густым басом загудел большой новый колокол, меньшие подхватили этот голос, захлёбываясь в перезвоне.

— По королю звонит колокол, — с глубокой печалью сказал Хэйл.

Ирис не поняла — какой король, где?

Хэйл склонился к её уху, разъяснил:

— Этим утром прибыл гонец: в Ареморе умер король Фредебод. Тревожная весть для Фризии! Мы с Фредебодом жили в мире, торговлю прибыльную вели в Ареморском королевстве… Хороший был правитель.

— Кто же будет править теперь? — с непонятной для самой себя тревогой спросила девушка.

— Рихемир, племянник Фредебода, — с видом обречённого ответил Хэйл. И вздохнув, прибавил: — Фризам добра от него не ждать: злой он человек и ума недалёкого — разрушит всё, что с усердием и любовью к миру создал Фредебод. Будет война — помяни моё слово, детка…