Глава 4

Спускаться с горы оказалось легче, чем подниматься. Тело Зельды было сильным, но явно непривыкшим к таким нагрузкам, как лазанье по горам.

К тому времени, как я добрела до Гнилого рынка, солнце уже перевалило за полдень. Торговля шла вяло, продавцы лениво перекрикивались, покупатели бродили между рядами. Возле лавки с горячительным дрались пьянчуги, явно что-то не поделив.

Я сразу направилась к той самой торговке с одеждой. Женщина узнала меня, скривилась, но не прогнала.

— Вернулась? — хмыкнула она. — Что, надумала покупать?

— Надумала, — я заранее вытащила горсть медяков из мешочка и держала в ладони. — Юбка и рубаха за пять и три, как договаривались.

Торговка оживилась, звяканье монет действовало на неё лучше любых слов. Она быстро сгребла с прилавка тёмную юбку и серую рубаху, протянула мне.

— Держи. Носи, не изнашивай.

Я взяла одежду, повертела в руках. Ткань грубая, с заплатками и потёртостями, но чистая, судя по чуть терпкому запаху, стиранная.

— А обувь? — спросила я, глядя на свои ноги в мотках рванья.

— Обувь дороже, — прищурилась торговка. — Сапоги старые — двадцать медяшек. Лапти плетёные с онучами — пять медяков.

— Лапти давай, — вздохнула я.

Лапти тут были немного другими, чем на Земле. Основа, подошва была деревянная, из неё плели, поднимали верх. Многие люди тут ходили в лаптях. Мягкая материя — онучи — наматывалась как портянка, сверху надевались лапти, обвязывались длинными верёвками. Местные модницы приноравливались плести лапти особыми узорами, лыко тут было мягче и гибче.

Получив лапти, я отошла в сторону, задумалась.

Надевать на грязное тело новые вещи не хотелось. Я правильно решила: встречают по одёжке, поэтому нужно быть хотя бы опрятной.

Я подошла к торговке зеленью, старушке с добрым лицом, и спросила:

— Тётушка, а где тут можно помыться?

Она посмотрела на меня придирчивым взглядом, покачала головой.

— Охо-хо, милая. Уж не знаю, пустят тебя туда. Есть общественные мыльни за Гнилым рынком, у речки, но туда только при деньгах пускают.

— А сколько стоит?

— Серебряный за вход, — старушка вздохнула. — Дорого, конечно, но там и вода горячая, и мыло, и банщицы помогут, если надо.

Я присвистнула. Целый серебряный!

— А подешевле?

— Можно в речке ополоснуться, — махнула рукой старушка. — Но там вода холодная, да и гоняют от реки. Не велено высшими в речке мыться.

Я поблагодарила и пошла искать мыльню.

Местная баня нашлась быстро: низкое каменное здание у самой воды, с высокой трубой, из которой валил дым. У входа стояла дородная женщина в чистом переднике и самозабвенно щёлкала семечки в небольшую урну.

— Сколько? — спросила я подходя.

Женщина окинула меня взглядом, приметила новую свёрнутую одёжку. Брезгливости во взгляде не было, скорее деловая оценка.

— Серебряный, — сказала она. — Но тебе, милая, я бы посоветовала мыльце взять и настойку душицы. Сама понимаешь, мылиться тебе не раз придётся.

— Сколько ещё? — обречённо спросила я.

— Мыльце — пять медяков, настойка — ещё пять. Можно, конечно, и так, но волосы потом не расчешешь. Ещё посоветую тебе гребень, он у нас из хорошего дерева, без зазубрин, ни одну волосинку зазря не выдерет, — десять медяшек.

Я вздохнула, расточительно это — себя в нормальный вид приводить. Полезла в мешочек, нащупала серебрушку, подала банщице.

Женщина взяла деньги, кивнула на дверь:

— Как выйдешь, остаток отдам. Заходи. Женская половина налево. Вещи на лавку складывай, у нас не воруют, так что не бойся. Вода горячая, не обожгись. Простынку, чтобы обтереться, дадут, но за отдельную плату.

— Простынка сколько?

— Ещё пять медяков.

Я махнула рукой, обойдусь, высохну как-нибудь.

Внутри бани жарко и влажно. В раздевалке — деревянные лавки, крючки для одежды, пара женщин, закутанных в простыни. На меня покосились, но ничего не сказали, продолжили шептаться и хихикать.

Я разделась быстро, стараясь не обращать внимания на своё отражение в тусклой меди подноса, висевшего на стене. Тело Зельды, несмотря на худобу, было сильным — мышцы перекатывались под кожей, руки крепкие, ноги мускулистые. Спина… привыкаю понемногу. Неудобно, конечно, но жить можно. Главное, что ничего уже не болит. Все раны и синяки словно по волшебству пропали, и это казалось почти чудом.

Свои новые вещи сложила на отдельную лавку. Сверху положила старые вещи, надеюсь, не своруют. Вонь от старья была та ещё, надеюсь, побрезгуют.

В моечном зале стоял густой пар. Горячая вода лилась из каменных труб прямо в деревянные чаны, женщины сидели на скамьях, поливали себя водой, зачерпывая ковшами из чанов, тёрлись вязанными из травы мочалками. Я нашла свободное место, села, с наслаждением подставив спину под тёплую воду.

Грязь сходила слоями. Я тёрла себя куском мыла и смотрела, как серая вода утекает в щели в полу. Волосы пришлось промывать несколько раз, прежде чем они перестали походить на войлок. Травяной настой помог, после него волосы стали мягче и даже заблестели. Оказалось, они длинные, почти до задницы, только редкие.

Я просидела в бане, наверное, часа два. Согрелась до костей, распарила уставшие мышцы, отмылась до скрипа. Наслушалась местных сплетен, которыми делились словоохотливые женщины и девушки всех возрастов. На меня посматривали с любопытством, но без злости.

Когда вышла в раздевалку и натянула чистую, сухую одежду, почувствовала себя человеком. Никто на мои вещи не посягал. Аккуратно, чтобы никто не увидел, переложила мешочек в новые карманы. Рваньё, поморщившись, кинула в большую деревянную урну для мусора.

Из бани я вышла уже затемно. На Гнилом рынке зажигались масляные фонари, торговля сворачивалась, люди расходились по домам. Я постояла, вдыхая вечерний воздух после бани, он казался почти свежим. Теперь можно и о работе подумать.

Поверила ли я ведьме, что не вернусь домой? Не хотелось, но я чувствовала, что это правда. Мать как-то говорила, что до революции у нас был богатый род. Правда, что за род, не рассказывала, а мне было неинтересно. Что вспоминать то, чего не вернуть…

Значит, мои предки были из этого тёмного мира. Сбежавшие светлые… Жить сожалениями я не привыкла. Я жива, умеренно здорова, у меня есть куда двигаться: первое — снять проклятие. А там уже и найти место в этом мире. Да, будет нелегко, но теперь я понимала хотя бы, куда двигаться…

Спани сказала о высших. Про то, что только они могут снять проклятие. Значит, мне нужно туда, в высшие кварталы.

Как? Подумаю об этом завтра.

— Работа, — сказала я вслух. — Сейчас мне нужна работа.

Я прекрасно понимала, что небольшой мешочек с деньгами высшего дал мне неплохой старт. Где бы я ещё нашла столько денег, чтобы и вещи купить, и умыться? Я запомню тебя, высший Арни, и когда-нибудь отблагодарю. Но пока у меня много проблем, и решать их надо по мере сил.

Я зашагала обратно на пепелище, в свою нору. Можно, конечно, поискать какую-нибудь гостиницу, но денег осталось не так много, а золотым светить в этих кварталах было боязно. Думаю, тут не один Дин со своей шайкой орудует. Мне не может везти всё время.

Кирья молча проводила меня взглядом. Многие кивали мне, как знакомой, ребятишки неслись следом до самой норы. Надеюсь, в эту ночь я высплюсь.

Темнота не была для меня проблемой. Я соорудила себе лежанку из более-менее приличных тряпок. Поела хлеб с салом, думая, что нужно было купить небольшой жбанчик компота. Ничего, потерплю.

Утро наступило как-то быстро. Я продрала глаза от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо.

— Зейда! Вставай! — звонкий мальчишеский голос ввинчивался в уши, не давая спрятаться обратно в сон. Снилось что-то приятное, тёплое, родное…

Я села, моргая спросонья. Сквозь лаз в норе уже пробивался серый утренний свет. Передо мной стоял пацан лет десяти, чумазый, вихрастый, в рваной рубахе и смотрел с любопытством.

— Чего тебе? — прохрипела я спросонья.

— Кирья велела тебя позвать, — выпалил он. — Сказала, чтоб шла к ней, разговор есть.

— Сейчас выйду, — сказала я мальчишке. — На улице подожди.

Мальчишка фыркнул, унёсся наверх, быстрый, ловкий, похожий на ласку.

Я нашла гребень, расчесала волосы, заплела косу. Огладила чуть помятую одежду, переплела верёвки на лаптях. Сунула в рот последний кусочек хлеба и сала, тщательно прожевала. Спрятала за пазуху мешочек, который заметно отощал, и выползла следом за мальчишкой, щурясь от света. После темноты зрение перестраивалось не сразу.

Пепелище уже не спало. Недалеко ругались бабы, пытаясь ухватить друг друга за волосы, пищали, путаясь под ногами, их дети, кто-то тащил к костру охапку хвороста. Пацан петлял между кучами мусора, то и дело оглядываясь, не отстала ли я.

— Ты чего на меня смотришь? — не выдержала я.

— А ты правда разум вернула? — выпалил он.

— А не видно? — хмыкнула я.

— Ну… — пацан ничуть не смутился. — Ты чистая теперь и разговариваешь.

— Отсюда делай вывод, я вернула разум, — сказала я мальчишке.

Он кивнул и понёсся вперёд ещё быстрее.

Кирья сидела на своём обычном месте, у обгоревшей балки, на куче тряпья. При моём появлении она отложила корнеплод, который чистила, и кивком указала на место рядом.

— Садись, Зейда, поговорить надо.

Я присела на корточки, поглядывая на неё. Кирья здесь главная. Надеюсь, она не будет требовать сейчас мзду…

— Вчера к ведьме ходила? — спросила она без предисловий.

Я кивнула, скрывать очевидное не собиралась, да и доносчиков у Кирьи много.

— И чего сказала?

— Сказала, проклятие родовое. Снять могут только высшие. Из первого круга.

Кирья хмыкнула, почесала грязным ногтем щёку.

— Это я и без неё знала. Ты, Зейда, не одна такая. Тут многие с проклятиями. У нас, в круге, каждый второй или проклят, или порчен, или отмечен. Вон, погляди: у Гнилого Зуба рожа кривая, у Хромой нога не гнётся, у Плешивого волосы не растут. Это всё проклятия. Только снять их некому. Высшим на нас давно плевать.

— Мне на себя не плевать, — сказала я. — Я хочу жить нормально.

Кирья посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула.

— Вижу, больно умна ты для той, что только разум вернула.

Смотрящая посмотрела на меня странно, по спине словно ледяной рукой кто-то погладил. Я вскинулась, настороженно посмотрела на Кирью.

— Чуешь? — усмехнулась смотрящая. — Значит, не ошиблась я, сила в тебе проснулась. Слабая пока, проклятие силу твою пьёт.

— С чего ты взяла? — я сжала зубы, чтобы не застучали от озноба. Для меня слова Кирьи были пустым звуком, что такое сила и почему она во мне проснулась, я не понимала. Кроме физической силы в теле я ничего не чувствовала.

— Я не всегда тут жила, Зельда… Да что старые времена вспоминать, теперь я тут…

Кирья замолчала, ловко очищая корнеплод от кожуры и кидая тот в котёл с мутной водой. Я не стала трогать задумчивую женщину, замерла, как кролик перед удавом, надеясь, что меня не сожрут. Сейчас почему-то Кирья не казалась мне простой больной женщиной. Было такое чувство, что рядом притаился хищник и выглядывает свою добычу. Страшненькое чувство.

— Ну что ж, Зейда, слушай тогда, как наш город устроен, чтобы понимала, куда лезешь.

И она рассказала мне про круги. Про Первый, с дворцами и высшими родами, с их сильной магией. Про Второй, с магазинами и мастерскими для высших. Про Третий, где живут аристократы без титулов, но с силой. Про Четвёртый, с обслугой и мастерами. Про Пятый, с бедняками, у которых ещё есть работа, крыша над головой и защита стражи.

— А Шестой круг, наш, — Кирья обвела рукой пепелище, — самый последний. Тут селятся те, кто лишился всего, и прав у нас нет. Стража сюда не заходит, законы здесь не действуют. Тут или выживи, или сдохнешь. Не всегда так было, но после Затмения… всё изменилось. Нас оставили на откуп тьме.

То, что рассказывала Кирья, было страшно, но вполне укладывалось в моей голове в понятный мир.

Страна, королевство, правит король, у него три сына — принцы. Никто не знает, кто будет следующим королём. В королевстве много городов, но самый большой — это наш, столица Вейтразан, что значит «круглый». Вокруг много других королевств, когда-то бывших одной империей.

Но после Затмения всё сломалось. Империя распалась, свет стал слаб, тьма селится в душах людей, делая мир жёстким, страшным. Плодятся людские страхи, плодятся гиблые земли вокруг павшей столицы империи, тьма берёт верх над светом, Акор, бог тьмы, берёт верх над Азаром, богом света…

— К Вратам иди, — сказала вдруг Кирья. — Между кругами стены, в каждой стене Врата. Стража пропускает только по пропускам или за плату. Но есть Врата малые, туда приходят аристократы набирать прислугу. Высшие ищут слуг за еду. Берут всех, потому что работа тяжёлая и никто из других кругов идти не хочет. Это шанс, Зейда, вырваться отсюда. Шанс попасть внутрь.

— Где эти Врата?

— У границы Пятого круга. Иди прямо, к стене, её отовсюду видно. Увидишь толпу у ворот — значит, пришла. Там каждый день толпятся желающие. Берут в прачки, в уборщики, в поварята, в конюхи. Если повезёт, попадёшь в хороший дом. Если нет, сдохнешь от побоев. Не буду тебя от этой затеи отговаривать. Будь помоложе, сама бы пыталась вернуться…

— Спасибо, Кирья.

— Не за что, — она махнула рукой, чуть помолчала. — Я знала твою мать, хорошая женщина была. Она помогла мне, когда я пришла в этот круг. Я вернула долг.

Она окликнула того самого мальчишку, что прибегал за мной:

— Эй, Шустрый! Проводи Зейду до малых Врат, чтобы не заплутала.

— А чего это я? — надулся пацан. — Я тут делами занят!

— Какими такими делами? — прищурилась Кирья. — Ты у меня под ногами целый день путаешься. Иди проводи, дело важное. Вернёшься — скажу, где сегодня можно монеты раздобыть.

Мальчишка мгновенно перестал дуться, подскочил ко мне.

— Пошли, что ли? Я дорогу короче знаю!

Я усмехнулась:

— Пошли, Шустрый. Веди.

Мы пошли через пепелище, лавируя между кучами мусора и кострами, самодельными шалашами. Пацан вертел головой, то и дело подпрыгивал, заглядывая мне в лицо.

— А чего ты к высшим хочешь? — спросил он. — Они же злые. Кирья говорит, у них сердца ледяные, они простых людей за игрушки держат.

— Может, и так, — ответила я. — Но у них есть то, что мне нужно.

— А что тебе нужно?

— Не твоё дело, Шустрый…

— Ну и плевать, не возьмут тебя такую страшную, — мстительно сказал мальчишка.

Я усмехнулась, даже сердиться не стала. Кирья делает большое дело, подкармливая беспризорников. Они знают, что вечером получат свою плошку еды. Это не даёт им озлобиться до скотского состояния…

Мы дошли до края пепелища. Впереди виднелась стена — серая, высокая, уходящая в обе стороны, насколько хватало глаз. А у её подножия копошилась толпа.

— Вон они, Врата, — Шустрый ткнул пальцем. — Дальше я не пойду, там стража злая.

Шустрый развернулся и побежал обратно, то и дело оглядываясь и махая рукой.

Я глубоко вздохнула, поправила юбку, нащупала в кармане мешочек с деньгами и пошла к Вратам. Туда, где толпились такие же отчаянные, как я. Туда, где начиналась новая жизнь — или смерть.

Выбора у меня всё равно не было.