Глава 16. Вещи, которые он не умеет (и одна, которую умеет слишком хорошо)

Составлю список. Потому что списки — единственное, что удерживает мой разум от полного расплавления, когда рядом со мной живёт существо, которое не знает, как работает пуговица.

Вещи, которые Вейрен не умеет:

Первое. Пуговицы. Я дала ему одну из рубашек Тармена (Тармен принёс запасную одежду, не спрашивайте почему у него были запасные рубашки в экспедиционном мешке, — видимо, полукровки всегда готовы к тому, что кто-нибудь проснётся после тысячелетнего сна голым). Вейрен смотрел на пуговицы двадцать минут. Крутил их. Нюхал. Пытался вставить в петлю когтем — не ногтем, когтем, потому что его ногти в моменты волнения вытягивались и становились по-драконьи острыми. Рубашка пострадала. Вейрен выглядел оскорблённым. Рубашка — побеждённым.

Я застегнула ему пуговицы сама. Молча. Он стоял и смотрел вниз, на мои руки, и его зрачки были расширены до предела, и дышал он так тихо, что я не была уверена, дышит ли вообще.

Второе. Ложки. Вилки. Всё, что требует мелкой моторики и не является пером для письма. Перо он держал идеально — тысяча лет практики. А ложку — как лопату. Суп разлетался в радиусе метра. Я нашла выход: большая кружка. Он пил суп. Из кружки. Двумя руками. Как ребёнок, который учится пить. И выражение лица у него при этом было настолько серьёзным, настолько сосредоточенным, что я прятала смех в кулак.

Третье. Двери. Он забывал, что двери нужно открывать, а не проходить сквозь них. В драконьей форме, видимо, он привык просто идти вперёд — скалы расступались, камни трескались, мир подвигался. В человеческой форме мир не подвигался. Мир стоял. И Вейрен врезался в двери. Три раза. За первые два дня. На третий раз дверь не выдержала и слетела с петель, и он стоял в проёме, с куском дерева на плече, с выражением глубокой растерянности.

— У нас не было дверей, — сказал он. Как объяснение.

— В пещерах?

— В пещерах.

Я повесила дверь обратно. Он помогал. Криво. Молоток он держал нормально (тысячу лет назад строил этот дом — руки помнили), но гвозди гнул. Каждый. Без исключения. Потому что рассчитывал силу по-драконьи, а не по-человечески.

Четвёртое — и это уже не смешное, а трогательное, и я не знаю, куда деть свои чувства по этому поводу. Он не умел спать. В человеческом смысле — лечь, закрыть глаза, расслабиться, отпустить. Тысячу лет он спал серым сном, а до этого — спал по-драконьи, свернувшись кольцом, с хвостом под мордой. Человеческий сон — горизонтальный, беззащитный, на спине или на боку — был для него невозможен.

Первую ночь он сидел у стены. С открытыми глазами. Всю ночь. Я проснулась в четыре утра (привычка библиотекаря — раннее пробуждение) и нашла его сидящим ровно там, где он сел вечером. Неподвижного. С глазами, которые светились в темноте.

— Ты не спал?

— Я... наблюдал.

— За чем?

Пауза. Долгая.

— За тобой.

У меня не было слов. Не нашлось. Там, где должны были быть слова, оказалась пустота — тёплая, звенящая, похожая на тишину после его песни.

Он смотрел на меня всю ночь. Потому что боялся, что если закроет глаза — я исчезну. Что утро придёт, и кровать будет пустой, и всё окажется сном. Ещё одним сном. Последним. Самым жестоким.

Я пересела на пол. Рядом с ним. Прислонилась плечом. Он вздрогнул — и замер, и расслабился, и я почувствовала, как напряжение уходит из его тела, медленно, слой за слоем, как лёд тает на весеннем солнце.

— Закрой глаза, — сказала я. Тихо. Как говорят детям, которые боятся темноты.

— Ты будешь?

— Буду.

Он закрыл. Не сразу — по одному, сначала левый, потом правый. И через десять минут — заснул. По-человечески. С дыханием, которое стало ровным и глубоким. С головой, которая склонилась на моё плечо. С рукой, которая нашла мою в темноте и сжала.

Я не спала до утра. Потому что теперь я — наблюдала за ним.

А теперь — единственная вещь, которую он умел. Слишком хорошо.

Смотреть.

Он смотрел на меня так, что я забывала, кто я, где я, зачем я. Его взгляд был — не просто взглядом. Он был прикосновением. Физическим, ощутимым, тёплым прикосновением, которое я чувствовала кожей. Когда он смотрел на меня — а он смотрел постоянно, каждую минуту, каждую секунду, глазами, которые помнили тысячу лет темноты, — я чувствовала себя... видимой. Не «замеченной», не «рассмотренной» — видимой. Целиком. Со всеми изъянами, неровностями, странностями. С привычкой кусать губу, когда думаю. С кругами под глазами. С чернильным пятном на указательном пальце. Со всем.

И он смотрел — и всё это было красивым. Для него. Каждая деталь. Каждый недостаток. Каждая мелочь, которую я считала незначительной.

Потому что тысячу шестьсот лет он представлял себе лицо, которое увидит, когда проснётся. И теперь — видел. И оно было лучше, чем всё, что он представлял. Не потому что я красива (я — нормальная, обычная, среднестатистическая). А потому что я — настоящая. Потому что я — есть. Потому что его рёбра горели моим именем, и вот — имя ожило, стало лицом, стало голосом, стало девушкой, которая застёгивает ему пуговицы и учит есть суп из кружки.

Он смотрел — и мне становилось страшно. Не его. Себя. Того, что я могу к этому привыкнуть. Могу начать считать нормальным — быть любимой вот так. Целиком. Безусловно. До конца.

Потому что если я привыкну, а потом потеряю — что тогда?

Но об этом — потом. Потом.

А пока — он учился есть суп из кружки. И смотрел на меня. И мир — каким-то необъяснимым образом — был правильным.