Глава 15. Ночи на Аэн-Тарисе

Ночи на Аэн-Тарисе были — другими. Не как в академии, где ночь — тёмная, тихая, скучная, прерываемая только совиным уханьем и далёким смехом припозднившихся студентов. Здесь ночь была — событием. Представлением. Чудом, которое повторялось каждый вечер и каждый вечер было как впервые.

Когда солнце садилось, кристаллы на скалах — те самые, что украшали пещеру, — начинали светиться. Не ярко — мягко, приглушённо, голубовато-серебристым, и весь остров превращался в созвездие. Деревья — тёмные, неподвижные — стояли, как стражи, и между их ветвями мерцали светляки (или что-то похожее на светляков — может быть, магические искры, оставшиеся от его защитного заклинания). Водопад — тот, серебристый, — в темноте казался жидким лунным светом.

А Вейрен — менялся.

Его чешуя — в человеческом облике проступающая на коже едва заметной синевой — с наступлением сумерек темнела. Синий отлив становился глубже, насыщеннее, и к полуночи его кожа казалась тёмно-синей, почти чёрной, с серебристыми прожилками, которые мерцали, как жилки на крыле. Глаза — тоже менялись: серебро в них усиливалось, и в темноте они светились, мягко и ровно, как два маленьких маяка.

Клан Тихих Сумерек. Те, кто живёт на границе между светом и тьмой.

Он был красив ночью. Не по-человечески — иначе. Неземно. Непривычно. Как что-то, что видишь не глазами, а нутром, и оно одновременно пугает и притягивает, и ты не можешь отвести взгляд.

Мы сидели на крыльце дома каждый вечер. Он — на ступеньке. Я — рядом, завернувшись в козий плащ (который к этому времени я уже почти полюбила, несмотря на запах). Между нами — тишина. Не пустая — наполненная. Тишина двоих, которым не нужно говорить, чтобы быть вместе.

Иногда он рассказывал. Отрывочно, несвязно, перескакивая с темы на тему — как в дневнике. О своём детстве. О брате Алтейре, который был шумным, весёлым, полной противоположностью Вейрена, и который нашёл свою аэль рано — в сто двадцать лет — и жил счастливо. О друзьях, которых больше нет. О войне Четырёх Крыльев, которую он видел издалека, с края своего маленького острова, и которая напугала его так, что он не спал (по-настоящему, не серым сном) несколько лет. О том, как строил дом, зажимая пальцы молотком и ругаясь.

О том, как писал. Каждый день. Каждую ночь. Мне.

— Сначала — дневник, — говорил он, глядя на звёзды (здесь, вдали от маяков и городов, звёзды были невозможными — яркими, крупными, такими близкими, что казалось — протяни руку). — Просто записывал, что происходит. Что вижу. Что думаю. Потом — стало мало. Дневник — про меня. А я хотел — про тебя. Про нас. Про то, как будет, когда ты придёшь. — Пауза. — Я начал придумывать. Сначала — маленькие истории. Потом — длиннее. Потом — целые книги. Я не мог остановиться. — Ещё пауза, длиннее. — Ты была... всем. Всем, о чём я думал. Всем, ради чего просыпался каждое утро. Я не знал, кто ты. Не знал, как выглядишь. Не знал имени — только ощущение. Тепло на рёбрах. Но из этого тепла — я создал целый мир. Целую вселенную. В которой ты была центром, а я — орбитой.

Он говорил тихо. Без пафоса. Просто — факты. Как если бы рассказывал о погоде или о завтраке. И в этой простоте было больше, чем во всех любовных признаниях, которые я читала в книгах. Потому что книжные признания — красивые. А его — были настоящими.

Однажды ночью — не помню, какой по счёту; время на Аэн-Тарисе текло иначе, гуще, медленнее, как мёд — он сказал:

— Можно? Я хочу... показать.

— Что?

Он встал. Отошёл от крыльца. Оглянулся — его глаза светились в темноте, два серебристых огонька на тёмно-синем лице.

— Песню.

Ту самую. «Ту единственную песню, которую знаю с рождения.»

Я кивнула. Горло перехватило. Я боялась, что если скажу «да» вслух — голос подведёт.

Он закрыл глаза. Поднял лицо к небу. И — запел.

Не так, как поют люди. Не мелодия, не слова, не ритм в привычном понимании. Звук шёл изнутри — из груди, из рёбер, из того места, где горело имя. Низкий, вибрирующий, невозможно глубокий звук, который проходил через воздух, как волна через воду, и резонировал в моих костях. В моих рёбрах. В том месте, где рёбра соединяются с грудиной, — там, где у людей бьётся сердце.

Песня не имела слов. Не имела мелодии в человеческом смысле. Она была — звуком. Чистым, первобытным, неоформленным звуком, который был старше языка, старше музыки, старше самого понятия «песня». Звуком, который существовал до мира. Звуком, из которого, может быть, мир и родился.

И я его узнала.

Не потому что слышала раньше. Не потому что он был похож на что-то знакомое. Я узнала его — как узнают собственное отражение. Как узнают свой голос на записи. Как узнают дом, в котором никогда не были, но в который возвращаются.

Песня была моя. Его — и моя. Наша. Она жила в нём тысячу шестьсот лет, а теперь — звучала для меня. Впервые. По-настоящему.

Я сидела на ступеньке, и слушала, и плакала, и не стыдилась слёз, потому что слёзы были частью песни, и всё — ночь, звёзды, кристаллы, светляки, водопад, тёмно-синий дракон-человек, поющий с закрытыми глазами, — всё было частью одного. Одного момента, ради которого существуют тысячелетия.

Когда он замолчал, тишина была другой. Не пустой. Полной. Как кувшин, наполненный до краёв. Как сердце после — нет, не после любви. Как сердце, в котором любовь только началась, и впереди — всё, и это «всё» — головокружительное, невозможное, пугающее — стоит перед тобой, как рассвет перед восходом.

Он открыл глаза. Повернулся ко мне. Его серебристо-синие глаза были мокрыми — но не от слёз. От света. Как будто песня зажгла что-то внутри, и свет проливался через радужку.

— Ужасно? — спросил он. И в голосе его — тысячелетний дракон, помните? — была неуверенность ребёнка, который показал рисунок и боится, что не понравится.

— Нет, — сказала я. — Не ужасно. — И больше ничего не смогла сказать, потому что горло перехватило окончательно.

Он улыбнулся. Той самой — кривой, краем рта.

И сел рядом. На ступеньку. Близко — так близко, что наши плечи соприкоснулись. И от точки соприкосновения — разлилось тепло. То самое. Его. Моё. Наше.

Мы сидели и молчали. И ночь обнимала нас. И кристаллы мерцали. И где-то далеко, на краю острова, водопад падал в бездну. Бесшумно. Вечно.