Глава 14. Библиотека на краю мира

На пятый день он показал мне библиотеку.

Не ту, домашнюю, — с тремя тысячами книг на полках. Другую. Настоящую. Ту, о которой он не писал в дневнике, потому что — как он сказал — «не хотел хвастаться раньше времени».

Библиотека располагалась внутри скалы — в системе пещер, соединённых проходами, которые он расширял и обтёсывал вручную (в драконьей форме, когтями — на стенах остались борозды, ровные, параллельные, как строчки в тетради). Три зала. Три огромных, куполообразных зала, каждый — высотой в два человеческих этажа, с полками, вырезанными прямо в камне.

И книги.

Тысячи книг. Десятки тысяч. Я не могла сосчитать — они стояли так плотно, что полки прогибались, и лежали стопками на полу, и были сложены в ниши, и убраны в сундуки, и даже — я нашла одну — заложены между кристаллами на стене, как будто он читал и забыл, куда положил.

Я стояла в первом зале и не могла дышать. Не от пыли (пыли не было — магия). От масштаба. От невозможности. От того, что дракон, живший в одиночестве на затерянном острове, за тысячу лет собрал библиотеку, которая могла бы поспорить с академической.

— Как? — спросила я. Голос мой был сдавленный, как у человека, которому показали звёзды и попросили описать.

Вейрен стоял рядом — уже увереннее, уже не спотыкаясь, уже почти грациозно (тысячелетний дракон в человеческом теле становился грациозным пугающе быстро). Его руки были сложены за спиной, и он смотрел на книги с выражением лица, которое я не сразу распознала.

Стеснение.

Он стеснялся. Своей библиотеки. Как подросток, который привёл девушку к себе домой и вдруг осознал, что комната завалена сомнительными увлечениями.

— Я... собирал, — сказал он. И замялся. — До сна. Летал. На дальние острова. Покупал. Обменивал. Иногда... находил. В заброшенных местах. Я не крал, — добавил он быстро, и уши снова стали розовыми.

— Я не думала, что ты крал.

— Некоторые — подарки. От Алтейра. От друзей. — Пауза. — У меня были друзья. Тогда. До... — Он не закончил. Провёл рукой по корешку ближайшей книги. — Они все мертвы теперь. Тысяча лет.

Тишина.

Я не знала, что сказать. Как утешить кого-то, кто потерял всех, кого знал, — не в огне, не в битве, а просто во времени? Как утешить того, чьё горе — не острое, а тупое, ноющее, как старая рана, которая никогда не заживёт?

Я сделала единственное, что могла. Взяла его за руку.

Его пальцы — длинные, горячие, с тёмными ногтями — сомкнулись вокруг моих. Крепко. Нежно. Как будто он схватился за единственное, что удерживало его в настоящем.

— Покажи мне, — попросила я.

И он показал.

Первый зал — история. Хроники, летописи, мемуары, генеалогии. Вся история Аэлии — от первых островов до войны Четырёх Крыльев и дальше. Книги на всех языках — драконьем, человеческом, эльфийском, на языках, которых я не узнавала, на мёртвых языках, которые не звучали уже столетия.

Второй зал — наука. Магия, алхимия, астрономия, ботаника, кристаллография, теория потоков. Трактаты, которые считались утерянными, — я узнавала названия из каталогов академической библиотеки, помеченные красным: «утрачено», «предположительно уничтожено», «местонахождение неизвестно». А они были здесь. На полках Вейрена. В пещере на затерянном острове.

Мастер Рувен сошёл бы с ума.

Третий зал — самый маленький, самый тёплый, с мягким освещением от кристаллов, которые светились медовым, — литература. Поэзия, проза, драма. Романы. Баллады. Сказки. Песни.

Я остановилась у одной полки. Книги на ней были — особенные. Не старые, как остальные. Рукописные. В переплётах из обычной кожи, без магии, без чешуи. Подписанные от руки — тем самым почерком, с наклоном влево.

— Что это? — спросила я. Хотя уже знала. Чувствовала.

Вейрен отвёл глаза.

— Мои, — сказал он тихо. — Я... писал. Не только дневник. Ещё... истории. Для тебя. Чтобы тебе было что читать, когда ты придёшь.

Он писал для меня истории.

Не дневник. Не записки. Истории. Романы. Баллады. Книги — полные, завершённые, с началом, серединой и концом. Десятки. Сотни, может.

Я вытащила одну. Раскрыла наугад.

«...и она стояла на краю острова, и ветер трепал её волосы, и она не знала, что за тысячу лет до этого мгновения дракон стоял на том же месте и думал: однажды она будет стоять здесь. И ветер будет трепать её волосы. И она не будет знать — но будет чувствовать. Тонкое, еле уловимое ощущение чужого присутствия. Тепло. Запах грозы. Тень крыла, скользнувшую по облакам...»

Он писал обо мне. Все истории — обо мне. О девушке, которую он не знал, но любил. О встрече, которой не было, но которая была — в его голове, в его сердце, в его воображении.

Тысяча версий нашей встречи. Тысяча вариантов того, как она могла бы произойти.

И ни одна — не совпала с реальностью. Потому что реальность — всегда лучше, чем воображение. Реальность — грязнее, нелепее, с козьими плащами и пролитым супом. Но — живее.

Я поставила книгу обратно на полку. Повернулась к нему. Он стоял, опустив голову, и уши его (человеческие уши, чуть заострённые, с серебристым пушком) были цвета заката.

— Они ужасные, — пробормотал он. — Я не умею писать. Я — дракон. Мы не умеем в слова.

— Ты, — сказала я, — написал мне дневник, от которого я плакала каждую ночь. Ты написал мне библиотеку. Ты написал мне дом. — Шаг к нему. — Ты написал мне целый мир.

Он поднял голову. В его глазах — серебристо-синих, бездонных, вечных — стояли слёзы. Драконьи слёзы — не жидкие, не прозрачные. Золотые. Густые. Как расплавленный янтарь. Одна скатилась по щеке и упала на каменный пол. И пол — в том месте, где она коснулась — засиял.

— Не плачь, — сказала я. Глупость. Бессмысленная, пустая, человеческая глупость. Как будто «не плачь» когда-нибудь кого-нибудь останавливало.

— Я не плачу, — ответил он. И вторая слеза упала на пол. И засияла.

И я засмеялась. Потому что он — тысячелетний дракон, пробудившийся ото сна, стоящий в библиотеке, которую собирал для девушки, написавший ей сотни книг, — отрицал, что плачет. Как ребёнок. Как упрямый, гордый, нежный ребёнок.

И он — тоже засмеялся. Сквозь слёзы. И его смех, и мой смех, и золотые капли на полу — всё это смешалось в одно, и я подумала: вот оно.

Вот это — любовь.

Не красивая, не идеальная, не как в балладах (которые он, кстати, тоже написал, и я уверена — с ужасными рифмами). Неловкая. Хриплая. С розовыми ушами и пролитым супом.

Настоящая.