Глава 13. Как жить рядом с тем, кто не умеет быть человеком

Первая неделя была — безумием. Прекрасным, нелепым, абсурдным безумием, от которого хотелось одновременно смеяться и прятать лицо в ладонях.

Вейрен не помнил, как быть человеком. Не то чтобы забыл — скорее, разучился. Тысяча лет в форме каменного дракона — не лучшая практика для бытовых навыков. Он ходил — но спотыкался. Говорил — но путал слова, перескакивал с древнедраконьего на современный язык и обратно, иногда замирал посреди фразы и начинал заново, как сломанный механизм. Ел — но не мог вспомнить, как работает ложка, и первый обед (кашу, которую Тармен сварил из запасов) ел руками, осторожно, недоверчиво, как зверь, которого кормят впервые.

Я не смеялась. Нет. Ну, может, один раз — когда он попытался сесть на стул и промахнулся, и стул отлетел к стене, а он остался стоять с выражением лица, которое говорило: «Я — древний дракон. Я пережил эпохи. Я не понимаю, почему эта деревянная конструкция меня отвергла.»

Тогда я засмеялась. И он — через секунду — тоже. Тихо, осторожно, как будто пробуя, помнит ли как. Его смех был низким, вибрирующим, немного скрипучим — как дверь, которую открыли после долгих лет.

Мы жили в доме. В том самом — маленьком, деревянном, на вершине холма. Он настоял. Вернее — он привёл меня туда, открыл дверь и замер на пороге, глядя на комнату — на стол, стулья, полки с книгами, камин, кровать — с таким выражением лица, что мне стало больно.

— Я строил его для тебя, — сказал он. Тихо. Просто. Без пафоса, без драмы. Констатация факта. Как «сегодня дождь» или «небо голубое». — Давно. Не помню, сколько лет назад.

— Тысяча сто, — подсказала я. Я считала. По его записям.

Он кивнул.

— Тысяча сто. Звучит... долго. — Пауза. — Оно того стоило.

И ушёл разводить огонь в камине. И делал это двадцать минут, потому что не мог вспомнить, как работают спички (спичек в его эпоху не было, он привык зажигать огонь дыханием, а в человеческой форме дыхание — не огненное).

Тармен остался на острове — лагерем на поляне у подножия. Он не навязывался, но и не уходил. Каждый день приносил что-то — дрова, воду, еду из запасов. И — разговаривал с Вейреном. На древнедраконьем, который Тармен знал неплохо (полукровки учили его в обязательном порядке, как «родной язык, который ты никогда не будешь использовать, но обязан знать»). Вейрен отвечал — сначала односложно, потом — длиннее. Их разговоры звучали красиво: низкие, гортанные, вибрирующие звуки, похожие на пение камней.

Я слушала и не понимала ни слова. Но мне нравилось. Его голос — даже на незнакомом языке — был тем самым голосом, который я слышала на границе слуха, когда читала его записи. Тихий, глубокий, как подземная река.

На третий день совместной жизни (звучит странно — «совместная жизнь» с существом, которое ты знаешь три дня, хотя оно знает тебя тысячу шестьсот лет) Вейрен сделал нечто, от чего я застыла с открытым ртом.

Утро. Я проснулась на кровати (узкой, человеческой, с тёмным покрывалом — он отдал мне кровать, а сам спал на полу, свернувшись, и я подозревала, что он обращался в полудраконью форму посреди ночи, потому что пол утром был тёплым). Вышла на крыльцо.

И увидела — стол. На крыльце. Маленький столик, которого вчера не было. На столике — кружка. В кружке — чай. Горячий. Мятный. С мёдом.

Рядом — цветок. Чёрный ирис. Тот самый, из записей. «Цветут раз в тридцать лет и пахнут как ночь после дождя.»

Вейрен стоял у перил крыльца, отвернувшись, делая вид, что очень занят рассматриванием облаков. Уши — человеческие уши, чуть заострённые, с серебристым пушком по краю — были розовыми.

Он краснел. Древний дракон, переживший эпохи, — краснел.

— Спасибо, — сказала я.

Он кивнул. Не оборачиваясь. Уши стали ещё розовее.

Я села за столик. Взяла кружку. Чай был идеальным — горячим, в меру сладким, с мятой. Как тот, что мастер Рувен ставил мне на рабочий стол.

— Откуда ты знаешь, что я люблю мятный чай с мёдом?

Он наконец обернулся. Глаза — серебристо-синие, с вертикальным зрачком, который расширился виновато.

— Я... чувствую. Связь. Не мысли — ощущения. Ты любишь мяту. И тепло. И запах старых книг. И — что-то сладкое по утрам. Булочки? Я не нашёл булочек. На острове нет пекарни. — Пауза. — На острове вообще мало чего есть.

— Чай — прекрасно, — сказала я. И улыбнулась. И он — снова улыбнулся краем рта, той кривой, неумелой, восхитительной улыбкой.

Связь аэль. Она работала. Не словами, не мыслями — ощущениями. Он чувствовал то, что я чувствую. Не как мысли — как цвета, как запахи, как вкусы. Мои предпочтения, мои настроения, мои маленькие радости — он считывал их, как открытую книгу. И подстраивался. Тихо, незаметно, без слов.

Мята. Мёд. Чёрный ирис.

Тысяча шестьсот лет он учился любить меня до того, как узнал, кто я. А теперь, узнав, — не мог остановиться.

И я подумала — это страшно. Должно быть страшно. Когда кто-то чувствует тебя настолько глубоко, настолько полно, настолько интимно — без слов, без объяснений, просто кожей, просто сердцем. Должно быть страшно, правда?

Но не было.

Потому что — и в этом странность, в этом чудо — я тоже его чувствовала. Не так ярко, не так глубоко (я — человек, мои рёбра не горят чужим именем), но — чувствовала. Его тревогу, когда я уходила слишком далеко от дома. Его радость, когда я возвращалась. Его растерянность, когда он не мог подобрать слово. Его нежность — постоянную, фоновую, как солнечный свет, — которая была направлена на меня и только на меня.

Связь аэль. Мост в обе стороны.

И я ступила на этот мост. И пошла. Навстречу.