Глава 18. Письма, которые я не отправляла (и одно, которое отправила)

Прошло две недели. Или три. Дни сливались — не от скуки, от полноты. Каждый день был наполнен чем-то: утренний чай на крыльце (он научился заваривать — мятный, с мёдом, идеальный, как будто тысяча лет практики ожидания отточила навык угадывания моих вкусов). Прогулки по острову, который оживал — медленно, осторожно, как зверь, выходящий из зимней спячки. Птицы возвращались. Трава становилась гуще. Деревья — шумнее. Аэн-Тарис просыпался вслед за своим хозяином.

Вейрен крепчал. Его движения становились увереннее, голос — сильнее, глаза — ярче. Он всё ещё спотыкался о пороги (двери оставались его заклятыми врагами), но уже мог ходить часами, не уставая. Мог поднимать тяжести. Мог — и это случилось однажды утром, без предупреждения, от неожиданности — обратиться в дракона. На три секунды. Случайно. Чихнул и обратился.

Чихнул — и обратился.

Дом выдержал. Потолок — нет. Его голова — драконья, с гребнем и рогами — пробила крышу, и через дыру хлынул утренний свет, и я стояла внизу, с кружкой чая в руке, в ночной рубашке, засыпанная щепками и кусками мха, и смотрела вверх на огромную морду, которая смотрела вниз на меня с выражением глубокого ужаса.

Он обратился обратно через три секунды. Стоял посреди разрушенной комнаты, босой, в лохмотьях (одежда не переживала обращения — ещё одна вещь, которую нужно было решить), с мхом в волосах, и смотрел на дыру в потолке.

— Простите, — сказал он. Во множественном числе. Как будто извинялся не только передо мной, но и перед домом.

Я стояла и трясла головой — щепки сыпались — и хохотала. Хохотала так, что чай выплеснулся на рубашку, и живот заболел, и я согнулась пополам, и слёзы текли по щекам, и Вейрен стоял и смотрел на меня с выражением дракона, который не понимает человеческий юмор, но подозревает, что это — оно.

Мы починили крышу за два дня. Вместе. Он носил брёвна (в человеческой форме, осторожно, стараясь не обратиться снова), я — планировала. Тармен помогал — молча, деловито, с рыжим котом на голове (кот прилетел. Откуда — неизвестно. Тармен утверждал, что кот самостоятельно проделал весь путь от Эль-Нара до Аэн-Тариса, что физически невозможно, но кот выглядел довольным и вполне способным на невозможное).

В один из вечеров — тех, тихих, крыльцовых, с кристаллами и светляками — я села и написала маме.

Я откладывала. Долго. Слишком долго. Мне было стыдно, и страшно, и — что хуже всего — я не знала, как объяснить. Мама, я нашла книгу. Мама, в книге — дневник дракона. Мама, дракон ждал меня тысячу лет. Мама, я прилетела к нему на необитаемый остров. Мама, мы живём вместе. Мама, он чихает и превращается в дракона. Мама, он пробил крышу. Мама, я счастлива.

Как рассказать всё это женщине, которая хотела для меня «кого-нибудь нормального»?

Я написала три версии. Первая — формальная, сухая, с фактами. Вторая — слишком эмоциональная, на пять страниц, с подробным пересказом дневника. Третья — самая честная.

«Мама.

Прости, что не писала. Я в безопасности. Я на далёком острове, его нет на картах, но он существует, и он красивый.

Рядом со мной — кое-кто. Не «нормальный» в твоём понимании. Совсем не нормальный. Но — мой. Мой так, как бывает мой — солнечный свет, или воздух, или стук собственного сердца. Не потому что я его выбрала. Потому что мы были друг для друга. Всегда. Задолго до моего рождения.

Он дракон. Прости. Я знаю, ты хотела человека, с работой, без чешуи. Но у него есть дом. С деревянным полом. Он построил его для меня. Давно. Очень давно. И ждал, пока я приду.

Я пришла.

Не знаю, когда вернусь. Скоро, наверное. Мне нужно показать его мастеру Рувену, и вообще — мир ждёт. Но пока — я здесь. И мне хорошо.

Не волнуйся. Пожалуйста.

Я тебя люблю.

Лиара.

P.S. Он не умеет пользоваться ложкой. Но учится.»

Я сложила письмо, запечатала (воском от свечи, как в старину), и отдала Тармену. Тармен пообещал отправить, когда вернётся на маршрут. Не спросил, что внутри.

Хороший он, Тармен. Молчаливый, странный, с котами вместо друзей. Но — хороший.

Вейрен видел, что я пишу. Не спрашивал. Сидел на краю крыльца и смотрел на звёзды — его вечернее занятие, его ритуал, его способ привыкнуть к тому, что мир существует и он — в нём.

Когда я закончила, он сказал:

— Твоя мама.

Не вопрос. Утверждение. Связь аэль. Он чувствовал мои эмоции — тревогу, вину, нежность, страх, — и из них собирал картинку.

— Она не одобрит, — сказала я.

Он молчал. Долго. Смотрел на звёзды. Потом — тихо, как камешек, падающий в воду:

— Моя мать — тоже не одобряла.

Я повернулась к нему.

— Что?

— Мою... одержимость. Книгой. Ожиданием. Она говорила — живи сейчас. Найди кого-то. Не жди. Ожидание — не жизнь.

— И ты?

— Ждал. — Он улыбнулся. Краем рта. — Матери не всегда правы. Но всегда любят. И это — важнее правоты.

Я посмотрела на запечатанное письмо в руках Тармена. И подумала: да. Мама не одобрит. Мама будет сердиться, потом — плакать, потом — пытаться прилететь на Аэн-Тарис (на чём? — на метле? на попутном драконе?). Потом — смирится. И будет любить. Как всегда. Как матери.

И я буду любить её. И его. И всё будет — сложно, и нелепо, и неидеально, и — прекрасно.