Глава 19. Когда он летит (и я — с ним)

Он предложил на третьей неделе. Или я попросила. Не помню, кто первый. Может, связь аэль — мы подумали одновременно, и слова вылетели одновременно, переплелись в воздухе и стали одной фразой на двоих.

— Полетели.

Он обратился не так, как Тармен. Не медленно, не болезненно, не с хрустом и скрежетом. Мгновенно. Был — человек. Стал — дракон. Вспышка тёмно-синего света, как если бы ночь моргнула, и — вот. Перед мной. Огромный, тёмный, мерцающий серебром по чешуе. Крылья — развёрнутые, перепончатые, с жилками, которые пульсировали, как сосуды. Размах — я не могла оценить, потому что поляна была слишком маленькой, и крылья уходили за деревья, за скалы, за горизонт.

Он был в десять раз больше Тармена. В двадцать раз красивее. В тысячу раз — страшнее.

Нет. Не страшнее. Величественнее. Есть разница.

Он опустил голову. Посмотрел на меня одним глазом — серебристо-синим, размером с мою голову. Зрачок — вертикальный, сузившийся в тонкую щёлочку. И в этом зрачке — отражение: маленькая фигурка в козьем плаще, с открытым ртом и выражением лица, которое обычно бывает у людей, увидевших чудо.

Он наклонил шею. Подставил.

Я забралась. Не так, как на Тармена — у Тармена гребень был маленьким, шершавым, за который приходилось цепляться. У Вейрена — гребень был высоким, ровным, с выемкой у основания, которая — поняла я — была идеального размера для того, чтобы в неё сесть. Как седло.

Он сделал это специально? Нет. Не мог. Драконы не выращивают гребень под наездника. Но связь аэль — она меняет тело. Она подстраивает. Его тело знало, что однажды я сяду ему на шею, и подготовилось. За тысячу шестьсот лет.

Я села. Вцепилась в гребень. И — он встал.

Мир — качнулся. Вверх. Резко, как лифт, только без стен, без потолка, без пола. Деревья ушли вниз. Скалы ушли вниз. Дом — крошечный, игрушечный, с заплатой на крыше — ушёл вниз.

И осталось только небо.

Он летел иначе, чем Тармен. Тармен летел, как работал — честно, усердно, с усилием. Вейрен — парил. Его крылья двигались редко, широкими, ленивыми взмахами, и между взмахами — скольжение, тихое, бесшумное, невесомое. Как если бы воздух не сопротивлялся ему, а нёс. Как река несёт лодку. Как ветер несёт пёрышко.

И — ни ветра. Вокруг меня — ни ветра. Я сидела на шее дракона, летящего над облаками, и ветра не было. Его магия? Щит? Или просто — его тело было настолько совершенным летательным аппаратом, что создавало вокруг наездника зону покоя?

Я отпустила гребень. Одной рукой. Потом — второй. И сидела — с расставленными руками, с запрокинутой головой, с закрытыми глазами — и чувствовала, как мир проходит сквозь меня. Небо. Облака. Свет. Ветер, который был вокруг, но не касался. Тепло его чешуи, поднимающееся через одежду.

Он кружил над Аэн-Тарисом. Медленно, широкими кругами, снижаясь и поднимаясь, ныряя в облака и выныривая. Облака были мокрыми — внутри них я ощущала влагу на лице, холодную, щекочущую. А потом — выныривали, и мир сверкал: солнце, голубое небо, бесконечность.

И я кричала. Не от страха. От восторга. От невозможности, от безумия, от счастья — кричала, как ребёнок на качелях, как пьяная, как сумасшедшая. И он — внизу, подо мной, его огромное тело — вибрировал. Мурчал. Пел. Всё одновременно. Потому что я кричала — и ему было хорошо. Потому что моя радость — через связь аэль — становилась его радостью. Моё счастье — его счастьем. Мой крик — его песней.

Мы летали до заката. До того самого — розово-зелёного, ракушечного. Он снижался медленно, плавно, как корабль, причаливающий к берегу. Коснулся земли — аккуратно, передними лапами, потом задними. Замер. Я соскользнула — на подгибающихся ногах, с мокрыми волосами (облака!), с безумной улыбкой, которая не хотела уходить.

Он обратился. Стоял передо мной — человек, высокий, тёмно-синий в закатном свете, с волосами, которые были спутаны ещё хуже, чем мои.

И смотрел.

— Ну? — сказала я. Голос хриплый от крика.

— Ну, — сказал он.

— Это было...

— Ужасно?

— Нет. Не ужасно. — Я засмеялась. — Ты каждый раз спрашиваешь «ужасно?». Каждый. Ты показываешь мне что-то невероятное и спрашиваешь «ужасно?». Почему?

Он моргнул. Медленно. По-драконьи.

— Потому что я тысячу лет представлял, как ты отреагируешь. Тысячу версий. И в некоторых — ты говорила «ужасно». И мне нужно знать — в какой версии я оказался.

— В лучшей, — сказала я. — В самой лучшей.

Он улыбнулся. Не краем рта — целиком. Обеими сторонами. Со складочками у глаз, которых я раньше не замечала. С зубами — чуть удлинёнными, чуть острее человеческих, но в улыбке это выглядело не пугающе, а — трогательно.

Первая полная улыбка за тысячу шестьсот лет.

Я запомнила её. На всю жизнь. На всю его жизнь. На все наши жизни, сколько бы их ни было.