Глава 20. Разговор, которого я боялась

Рано или поздно — нужно было поговорить. По-настоящему. Не об ирисах, не о водопадах, не о рыбках и полётах. О нас. О том, что происходит. О том, что будет.

Я оттягивала. Он — тоже. Мы оба — по разным причинам. Я — потому что боялась услышать ответы. Он — потому что боялся задать вопросы.

Связь аэль — мост, да. Но по мосту нужно ходить. А мы стояли на разных его концах и смотрели друг на друга, и между нами — пропасть из невысказанных слов.

Разговор случился ночью. (Конечно, ночью. Разве бывают важные разговоры днём? Днём люди работают, готовят, чинят крыши. Ночью — разговаривают по-настоящему.)

Мы сидели на крыльце. Как обычно. Кристаллы мерцали. Светляки кружились. Водопад шумел — тише, чем раньше, как будто тоже слушал.

— Вейрен, — сказала я. И он — дрогнул. Каждый раз, когда я произносила его имя, он вздрагивал. Тысячу шестьсот лет его никто не звал по имени. Его имя было пустым звуком, мёртвой комбинацией букв, вещью без хозяина. А теперь — я произносила его, и оно оживало, и он — оживал.

— Да.

— Что будет дальше?

Тишина. Длинная, тяжёлая, как камень.

— Я не знаю, — ответил он. Честно. Без уловок, без красивых фраз, без того, что люди делают, когда хотят казаться уверенными. Просто — не знаю.

— Ты ждал тысячу шестьсот лет. У тебя должен быть план.

Он повернулся ко мне. В темноте его глаза светились серебром.

— План был один. Дождаться. — Пауза. — Дальше плана не было. Я... не думал, что доживу до «дальше». Мне казалось — «дождаться» и есть конец. Финал. Точка.

— А оказалось?

— Оказалось — начало.

Я обняла колени. Подтянула к груди. Козий плащ пах уже не козами — мной. Моим потом, моим теплом, моими слезами (сколько раз я плакала в этот плащ? Потеряла счёт).

— Я не могу остаться здесь навсегда, Вейрен. У меня — работа. Мама. Жизнь. Там, на Эль-Наре. В академии.

Он молчал. Я чувствовала — через связь — его боль. Тупую, глубокую, привычную боль ожидания, которая, казалось, наконец утихла, — и вот снова просыпалась, встревоженная, настороженная.

— Я не говорю, что ухожу, — добавила я быстро. — Я не ухожу. Я говорю — нам нужно понять, как жить. Вместе. В мире, который не состоит из одного острова.

Он опустил голову. Его волосы — тёмно-синие, спутанные, с серебристыми прядями — упали на лицо.

— Мир изменился, — сказал он тихо. — Я провёл тысячу лет в камне. Всё, что я знал, — исчезло. Мой клан — исчез. Мои друзья — исчезли. Мой язык — устарел. Мой мир — другой.

— Ты не один.

— Я знаю. — Он поднял голову. Посмотрел на меня. — И от этого — страшнее. Потому что раньше я терял вещи, которых не имел. Теперь — у меня есть ты. И потерять тебя...

Он не закончил. Не смог. Голос оборвался — не хрипом, не шёпотом, а тишиной. Той тишиной, которая бывает, когда слова кончаются, а чувства — нет.

Я придвинулась ближе. Положила руку на его. Горячую. Дрожащую.

— Послушай, — сказала я. И голос мой был твёрдым. Тверже, чем я чувствовала себя внутри. Но ему нужна была моя твёрдость. Ему нужен был якорь. Кто-то, кто скажет — вот берег. Вот земля. Вот — реальность. Ты не тонешь. Ты — здесь.

— Послушай. Я — библиотекарь. Мне двадцать три года. Я умею каталогизировать пергаменты и отличать третью эпоху от пятой на ощупь. Мне нечего предложить тебе, кроме — себя. Обычной, нормальной, смертной себя, с привычкой к булочкам и чернильными пальцами. Но я — здесь. И я — не уйду. Не потому что связь аэль не отпускает. Потому что я — не хочу. Потому что ты написал мне книгу, от которой я не спала ночами. Потому что ты построил мне дом. Потому что ты ждал — не зная зачем, не зная кого, не зная когда — и не перестал. Ни разу. За тысячу шестьсот лет — ни разу.

Я сжала его руку.

— Мы разберёмся. С миром, с академией, с мамой, с тем, что ты не умеешь пользоваться ложкой. Мы разберёмся со всем. Потому что — это не конец. И не начало. Это — середина. Самая лучшая часть. Та, в которой — вместе.

Он смотрел на меня. Долго. Молча. Его зрачки были расширены — полностью, до краёв радужки, так что серебро почти исчезло за чёрным.

А потом — он сделал то, чего не делал раньше. Ни разу за все эти недели.

Он обнял меня первым.

Не я его. Он — меня. Сам. По собственной инициативе. Без моего прикосновения, без моей руки, без моего разрешения. Просто — обнял. Крепко. Так крепко, что я почувствовала, как его рёбра — те самые, на которых горело моё имя — прижались к моим. И тепло — не внешнее, не поверхностное, а глубинное, рёберное, костное — хлынуло в меня.

И я поняла — вот так ощущается связь аэль. Не мост. Не нитка. Не песня и не тепло. Это — два тела, которые ложатся друг к другу, как ключ к замку. Два набора рёбер, которые совпадают. Две частоты, которые резонируют.

Мы стояли на крыльце дома, который он построил тысячу лет назад, на острове, который спал вместе с ним, под небом, которое было ближе, чем где-либо, — и обнимались.

И он сказал. Тихо. В мои волосы. Голосом, который дрожал, и ломался, и был самым прекрасным звуком, который я слышала в жизни.

— Спасибо. За то, что пришла.

И я ответила. В его грудь. В его рёбра. В его имя:

— Спасибо. За то, что ждал.