Глава 21. Возвращение (или как привести дракона в академию)

Решение вернуться далось тяжело. Не мне — ему. Я видела, как он ходил по острову последние дни перед отлётом — трогал деревья, камни, стены дома. Как слепой, который запоминает место на ощупь, перед тем как уйти навсегда. Хотя мы не уходили навсегда — я пообещала, мы вернёмся. Но для него — для того, кто провёл на этом острове тысячу шестьсот лет, — уйти было как содрать кожу.

Аэн-Тарис — не просто остров. Аэн-Тарис — его тело. Его продолжение. Каждый камень пропитан его магией, каждое дерево выросло в его сне, каждый кристалл светится его светом. Уйти — значит оставить часть себя.

— Я могу полететь, — сказал он. Тихо. Стоя на крыльце, в последнее утро, глядя на закат (который здесь был и утром, потому что Аэн-Тарис висел так высоко, что солнце ходило вокруг него по кругу, и закаты случались в любое время). — Сам. Тебе не нужно лететь на Тармене. Я... понесу.

Нести. Он предлагал нести меня — на себе. В драконьей форме. Два дня полёта.

Тармен, стоявший рядом (с двумя котами — рыжий привёл друга, серого, откуда тот взялся на необитаемом острове — загадка), посмотрел на Вейрена, потом на меня, потом снова на Вейрена.

— Ты не летал тысячу лет, — сказал Тармен. Осторожно. Тактично.

— Я летал позавчера, — возразил Вейрен. С достоинством дракона, которому указывают на очевидное.

— Вокруг острова. По кругу. На малой высоте. Два дня через потоки, через перепады, через штормовые зоны — не то же самое.

Вейрен посмотрел на Тармена. Тармен посмотрел на Вейрена. Два полудракона — нет, дракон и полукровка — мерились взглядами, и в воздухе повисло то самое напряжение, которое бывает между мужчинами (или самцами, или — не знаю, как правильно, — существами мужского рода), когда один ставит под сомнение способности другого.

— Я полечу, — повторил Вейрен. И в его голосе — хрипловатом, низком, ещё не окрепшем до конца — звучало что-то, от чего Тармен отступил на шаг. Не страх. Уважение. Инстинктивное, рефлекторное уважение полукровки перед чистокровным. Перед старшим. Перед тем, чья магия пропитала целый остров.

Мы полетели на Вейрене.

Скажу честно: летать на чистокровном драконе и на полукровке — две разные вселенные. Тармен летел, как лодка плыла — качаясь, борясь с волнами, преодолевая. Вейрен летел, как облако — невесомо, бесшумно, без усилия. Потоки, которые Тармена швыряли из стороны в сторону, Вейрен проходил, едва шевельнув крылом. Перепады высоты, от которых у меня на Тармене обрывался желудок, на Вейрене ощущались как лёгкое покачивание.

И — тишина. Абсолютная. Ни свиста ветра, ни хлопков крыльев. Только мерное, глубокое дыхание огромного тела подо мной. И тепло. Его тепло, проходящее сквозь чешую, сквозь выемку в гребне (моё «седло»), сквозь козий плащ, сквозь всё.

Тармен летел рядом — маленький, зеленовато-бурый, на фоне Вейрена похожий на воробья рядом с орлом. С двумя котами на шее (они отказались оставаться). Временами Тармен оборачивался и смотрел на нас — и в его колодезных глазах было что-то, что я распознала не сразу.

Зависть? Нет. Тоска? Ближе. Мечта. Мечта полукровки, который никогда не будет летать так. Чья чешуя никогда не будет такой гладкой, чьи крылья никогда не будут такими широкими, чей полёт никогда не будет таким бесшумным.

Мне стало больно за него. За Тармена. За его рваные крылья и надломленный голос, за котов вместо аэль, за дом с безголовым флюгером. За всё, чего у него не было и не будет.

На привале — снова на Каэль-Мире, на той же заброшенной метеостанции — Вейрен обратился в человека и долго стоял на краю, глядя вниз, в Разлом. Его лицо — серьёзное, закрытое, как книга, в которую не хочешь, чтобы заглядывали.

— Мир другой, — сказал он. Не мне — себе. Или Разлому. Или тысячелетию, которое прошло, пока он спал. — Острова — другие. Потоки — другие. Маяки — другие. Я не узнаю ничего.

— Ты узнаешь, — сказала я. — Постепенно.

Он обернулся. Его глаза — серебристо-синие, в свете костра — тёплые, почти человеческие.

— Ты будешь рядом?

— Буду.

Он кивнул. Тихо. Как будто мой ответ — единственное, что имело значение.

Может, так и было.

Мы долетели до Эль-Нара к закату второго дня. Академический остров показался мне — после Аэн-Тариса — огромным, шумным, пугающим. Здания, люди, голоса, маяки, яркий свет, запахи еды и магии. После тишины необитаемого острова — перегрузка.

Представляю, каково было ему.

Вейрен обратился на подлёте — высоко, где его не видно с земли. Превратился в человека посреди полёта, рухнул, и — я поймала. Нет. Тармен поймал. Нырнул, подхватил когтями, опустил. Вейрен стоял на площадке, босой, бледный, с расширенными глазами, и дышал часто, поверхностно. Как зверь в ловушке.

Академия. Для него — другая академия. Не та, в которой он учился (та сгорела в войне Четырёх Крыльев). Новая. Чужая. Огромная.

Я взяла его за руку. Его пальцы — горячие, длинные, с проступающими когтями — сомкнулись на моих. Крепко. Очень крепко. Слишком крепко. Больно.

Но я не отняла руку. Потому что — если ему нужен якорь, пусть будет моя рука. Пусть будет больно. Я потерплю.

Мастер Рувен ждал нас у входа в библиотеку. Стоял, сложив руки за спиной, с лицом, на котором не читалось ничего. Ни удивления, ни тревоги, ни радости. Только — внимание. Спокойное, острое, профессиональное внимание учёного, наблюдающего феномен.

Потом он посмотрел на Вейрена. На его лицо, его глаза, его руку в моей.

И — улыбнулся.

— Добро пожаловать, — сказал он. — В вашу библиотеку. В вашу эпоху. В ваш мир.

Вейрен посмотрел на него. Долго. Молча. Его зрачки — узкие, настороженные — медленно расширились.

— Библиотекарь, — сказал он. Не вопрос — узнавание. Узнавание типа. Породы. Вида. Тех, кто посвящает жизнь книгам.

Мастер Рувен кивнул.

— Библиотекарь. Как и она. — Кивок в мою сторону.

Вейрен посмотрел на меня. Потом — на мастера Рувена. И — улыбнулся. Той самой. Краем рта.

— Я знаю, — сказал он. — Она пахнет книгами.

И мастер Рувен засмеялся. Впервые за всё время, что я его знала. Тихо, сдержанно, по-руве́новски. Но — засмеялся.

И мне показалось: может быть, всё будет хорошо.