Глава 4. Пальцы на бумаге, и что они находят

Три дня. Три ночи. Я читала.

Не подряд — я не настолько безумна, хотя мастер Рувен, кажется, начинал в этом сомневаться. Я работала, ела, даже спала — по два-три часа между страницами. Но каждую свободную минуту, каждый перерыв, каждый вечер — книга. Тепло обложки. Расцветающие буквы. Его голос.

Он рассказывал мне свою жизнь. Не всю — клочками, обрывками, как рассказывают люди, которые не привыкли говорить. Перескакивал с темы на тему, возвращался назад, забегал вперёд. Один день — о своём острове, о том, как выглядит Аэн-Тарис ранним утром, когда туман ещё не рассеялся и кажется, что остров плывёт не по небу, а по молоку. Другой день — о своём брате Алтейре, об их детстве, о том, как они дрались (по-драконьи, играючи, выдыхая друг в друга мелкие искры, которые щипали, но не жгли). Следующий — о музыке. О том, что драконы Тихих Сумерек поют — низко, гортанно, вибрирующими нотами, от которых дрожат камни и успокаивается ветер.

«Я пою плохо. Даже по меркам нашего клана, а мы все поём плохо — таланты у нас другие. Но я пою. Каждый вечер, когда сумерки ложатся на остров и моя чешуя темнеет, и я становлюсь частью ночи — я пою. Тебе. Ту единственную песню, которую знаю с рождения, — она живёт у меня в горле, как птица в клетке, и каждый вечер я открываю дверцу и выпускаю её. Она летит. Над островами, над Разломом, над облаками. Ты не слышишь её — пока. Но однажды услышишь. И узнаешь, хотя никогда раньше не слышала. Потому что она — твоя.»

У меня мурашки шли от этих строк. Физические, настоящие мурашки — по рукам, по шее, по спине. Каждый раз, когда он писал о своей песне, что-то внутри меня откликалось. Не словами. Звуком. Тихим, едва уловимым, как далёкий колокол, — я слышала его на самой границе слуха, и не была уверена, что он реальный.

К четвёртому дню я дошла до записей, которые были написаны иначе. Почерк изменился — стал крупнее, размашистее, будто он торопился, будто слова выплёскивались из него быстрее, чем рука успевала их поймать.

«Четыреста двенадцатый год. Мне почти четыреста лет. Четыре века. Знаешь, как выглядит дракон, который ждёт четыреста лет? Нет, конечно, не знаешь. Выглядит обычно. Мы не стареем, как люди, — наша чешуя не седеет, наши крылья не слабеют. Стареет другое. Внутри. Там, где имя. Имя становится тяжелее. Как будто каждый год ожидания добавляет к нему по камешку, и ты носишь его в себе, и оно давит, давит, давит — не на тело, на что-то, у чего нет названия. На ту часть души, которая отвечает за надежду.

Я не хочу потерять надежду. Не хочу стать одним из тех, кого мы называем «пустыми» — драконами, которые отказались от ожидания и живут, просто живут, без цели, без аэль, без имени на рёбрах. Они не несчастны. Нет. Они — никакие. И мне кажется, что «никакой» — хуже, чем «несчастный». Несчастный хотя бы чувствует. «Никакой» — даже не знает, что не чувствует.

Поэтому я пишу. Поэтому я пою. Поэтому я стою на балконе каждый вечер и смотрю на облака. Не потому что верю — потому что отказываюсь не верить. И в этом отказе — вся моя жизнь.»

Я отложила книгу. Встала. Прошлась по комнате — три шага в одну сторону, три в другую, потому что больше трёх шагов каморка не позволяла. Посмотрела в зеркало. Увидела глаза — серые, как он и сказал. Светлые, с тёмным ободком вокруг радужки. Обычные глаза. Мои глаза.

Но он ждал их четыреста лет. И, может, дольше.

И написал: «Какой бы ни был цвет — они красивые».

Не потому что он знал, какие они. А потому что они — мои.

Пятый день. Я пришла на работу с кругами под глазами, с книгой в сумке (я не могла оставить её в каморке — не могла, физически, как будто между нами была нитка, и если я отходила слишком далеко, нитка натягивалась и тянула обратно). Мастер Рувен ничего не сказал. Только поставил рядом с моим рабочим местом кружку чая — горячего, крепкого, с мятой и мёдом.

— Спасибо, — сказала я.

— Нет, — ответил он. — Спасибо тебе. За то, что ты нашла.

Я замерла. Рука с кружкой остановилась на полпути ко рту.

— Что?

Он смотрел на мою сумку. На сумку, в которой лежала книга. И его серебристые глаза — блестели. Не от света. От чего-то другого.

— Я знал, что она там, — сказал он тихо. — В секторе Д-17. Знал много лет. Но не мог достать. Она не давала себя взять — не мне. Она ждала. Я думал — кого? Теперь вижу.

— Вы... знали?

— Я старый библиотекарь, Лиара. Я знаю все книги в этой библиотеке. Даже те, которые прячутся.

Он помолчал. Потом добавил:

— Особенно те, которые прячутся.

Мне стало одновременно легче и тяжелее. Легче — потому что я не одна, потому что кто-то знает, потому что я не сошла с ума. Тяжелее — потому что если мастер Рувен знал о книге и не мог её взять, значит, она действительно выбрала меня. Не случайно. Не по ошибке.

— Расскажите мне, — попросила я. — Всё, что знаете.

Он сел напротив. Сложил руки на столе — длинные, сухие пальцы с чернильными пятнами. И начал говорить.

— Книга в секторе Д-17 появилась задолго до моего рождения. Мой наставник рассказывал, что она уже была здесь, когда он пришёл работать, — а он пришёл более ста лет назад. Никто не знал, откуда она взялась. Никто не мог её открыть — страницы не поддавались. Склеенные? Нет. Просто — отказывали. Пальцы соскальзывали, как по льду. Один из старших мастеров пытался магию — книга нагрелась так, что обожгла ему руки. После этого к ней больше не прикасались. Отодвинули на самую дальнюю полку. А потом она упала — или соскользнула, или сама забралась — в щель за стеллажом. И там лежала. Ждала.

— Ждала меня.

Мастер Рувен посмотрел мне в глаза.

— Похоже, что да.

Тишина. Густая, как туман за окном. Только маятник часов на стене — тик-так, тик-так, — и мне показалось, что ритм совпадает с пульсацией обложки в моей сумке.

— Что в ней написано? — спросил мастер Рувен. И добавил, быстро: — Ты не обязана рассказывать. Дневник — личное дело. Но если тебе нужна помощь...

— Дневник дракона, — сказала я. — Его зовут Вейрен. Вейрен Тиэль. Он ждал свою аэль. Всю жизнь. И записывал.

— Вейрен Тиэль.

Мастер Рувен повторил имя медленно, по слогам, словно пробуя на вкус.

— Клан Тихих Сумерек?

— Да.

Он кивнул. Встал. Подошёл к шкафу, в котором хранил собственные заметки — тысячи карточек, исписанных мелким почерком, разложенных по одному ему понятной системе. Порылся. Достал одну.

— Вейрен Тиэль, — прочитал он вслух. — Упоминается в «Хронике сумеречного крыла» Элассы Ноэрин, датированной пятисотым годом третьей эпохи. Цитата: «...последний рождённый в основной ветви Тиэлей, отмечен необычно глубокой резонансной связью с неустановленной аэль. По утверждению наблюдателей клана, интенсивность отпечатка на рёбрах превышала все задокументированные случаи, что позволяет предположить аномальную силу потенциальной связи. Судьба неизвестна.»

Аномальная сила.

Я посмотрела на свою сумку. На контур книги, проступающий через ткань.

— Он жив? — спросила я. И голос мой сломался на этом вопросе, как сухая ветка. Хрустнул и упал.

Мастер Рувен сложил карточку и убрал обратно в шкаф.

— Я не знаю, Лиара. Но если книга тёплая... — Он помолчал. — Чешуя дракона остывает, когда дракон умирает. Всегда. Без исключений. Если чешуя тёплая — он жив. Или в серой спячке. Но жив.

Жив.

Я прижала руку к груди, потому что сердце колотилось так, что, казалось, выломает рёбра.

Жив.

Тысяча шестьсот лет — и жив.

Ждёт.

Где-то. На каком-то острове. В какой-то пещере. В каком-то каменном сне — неподвижный, тёмный, окутанный вековой пылью, с именем на рёбрах, которое горит, горит, горит, как маяк, который никто не видит.

Я встала. Руки тряслись, но голос — нет. Голос был спокойным. Как у человека, который принял решение.

— Мастер Рувен. Мне нужно найти остров Аэн-Тарис.

Он смотрел на меня долго. Потом — улыбнулся. Впервые за всё время, что я его знала, — не кривой усмешкой, не ироничным изгибом губ. Настоящей, тёплой, сумасшедшей улыбкой.

— Я ждал, когда ты это скажешь, — произнёс он.