Глава 32. Остров, который зовёт (и решение, которое мы приняли вместе)

Аэн-Тарис звал. Не метафорически — Вейрен чувствовал это физически. Тянущее, ноющее ощущение в рёбрах, как будто кто-то дёргал за невидимую нить, привязанную к его костям. Остров, пропитанный его магией, его сном, его тысячелетним присутствием, — скучал. Если острова умеют скучать. А я, после всего, что видела, не удивилась бы.

Он не говорил об этом. Не жаловался. Но я видела — по ночам, когда он думал, что я сплю, он вставал и подходил к окну, и смотрел на юго-восток, туда, где за горизонтом, за потоками, за маяками, за пределами видимости — висел его остров. Его дом. Его мир.

И книга — первая книга, та, с чешуйной обложкой, — тоже реагировала. Пульсировала иначе — не ровно и мягко, как обычно, а с перебоями. Как сердце, которое сбивается с ритма. Как маяк, который мигает не в такт.

Я спросила на пятом месяце. Утром. За чаем.

— Тебе нужно обратно.

Он поставил кружку. Посмотрел на меня. В его глазах — что-то, чего я раньше не видела. Вина. Тихая, приглушённая, запрятанная глубоко, — но вина.

— Я не хочу... — начал он.

— Не хочешь — что?

— Не хочу, чтобы ты думала, что мне здесь плохо. Мне здесь — с тобой — хорошо. Лучше, чем когда-либо. Лучше, чем я мог представить. Но...

— Но остров зовёт.

Он опустил глаза. Кивнул.

— Он — часть меня. Моя магия — его магия. Мой сон — его сон. Если я буду далеко слишком долго...

— Что?

— Щит ослабнет. Деревья начнут умирать. Водопад — замедлится. Кристаллы — потускнеют. Остров... затоскует. И начнёт тонуть.

Тонуть. Слово упало между нами, как камень в воду. Тяжёлое, холодное, окончательное.

Оэна говорила: острова тонут. Маяк гаснет, подъёмная сила слабеет, остров проваливается в Разлом. Аэн-Тарис держался тысячу лет благодаря магии спящего дракона. Теперь дракон проснулся и ушёл. И остров — медленно, неуклонно — терял силу.

— Тебе нужно вернуться, — сказала я. Спокойно. Твёрдо. Без слёз (хотя горло перехватило).

— Я не уйду без тебя, — ответил он. Мгновенно. Как выстрел. Без паузы, без раздумий. — Не могу. Физически не могу.

Связь аэль. Двадцать шагов. Он не мог быть дальше двадцати шагов от меня — после этого начиналась боль. Не в рёбрах — глубже. В том месте, где связь крепилась к его душе.

— Я поеду с тобой, — сказала я.

— А библиотека?

Я посмотрела в окно. На серые стены академии. На коридоры, по которым ходила каждый день пять лет. На дверь сектора Д-17, откуда начался мой путь. На стол мастера Рувена, за которым я научилась отличать третью эпоху от пятой на ощупь.

На всё, что составляло мою жизнь до него.

— У тебя на Аэн-Тарисе — библиотека, — сказала я. — Три зала. Десятки тысяч книг. Многие — повреждённые, на мёртвых языках, с защитными заклинаниями. — Я посмотрела на него. — Мне кажется, работы хватит.

Его глаза расширились. Зрачки — тоже. До предела.

— Ты... хочешь... жить. Там? На Аэн-Тарисе?

— Я хочу жить с тобой. Где — не важно.

Тишина. Долгая. Тёплая. Как его дыхание на моих волосах по ночам.

Потом — он улыбнулся. Не краем рта. Не с одной стороны. Целиком. Обеими сторонами. Со складочками. С зубами. С глазами, которые стали такими яркими, такими серебристо-синими, такими живыми, что я на секунду забыла, как дышать.

— Я починю крышу, — сказал он. — Ту, которую пробил.

— Ты уже чинил.

— Починю лучше. И — кухню. Сделаю кухню. Настоящую. С плитой. И ложками. — Пауза. — Я научился. Ложки.

Я засмеялась. (Шестнадцатый оттенок. Он точно считал.)

Мы рассказали мастеру Рувену в тот же день. Он выслушал. Молча. С лицом, которое не выражало ничего — ни удивления, ни огорчения, ни радости. Лицо библиотекаря, который всё знал заранее и только ждал, когда мы скажем.

— Я знал, — подтвердил он. — С первого дня. Когда ты принесла книгу. Когда ты улетела. Когда вернулась с ним. Я знал — ты уедешь. Потому что... — Он замолчал. Посмотрел на свои руки, на чернильные пальцы, на шрамы от бумажных порезов. — Потому что ты — как книга. Которая нашла свою полку.

Я чуть не заплакала. Нет. Заплакала.

— Мастер Рувен...

— Не надо, — сказал он. Мягко. — Не надо. Я старый библиотекарь. Я привык к тому, что книги уходят. Важно не то, что они уходят. Важно, что они — были. И что их место на полке — помнит.

Он встал. Обошёл стол. И — обнял меня. Впервые. За пять лет. Коротко, неловко, по-руве́новски. Как обнимают ценные пергаменты — осторожно, с уважением.

Потом — протянул руку Вейрену. Вейрен пожал. Его длинные, горячие пальцы сомкнулись на сухих, чернильных пальцах мастера Рувена, и они стояли — дракон и библиотекарь, тысяча шестьсот лет и шестьдесят, — и между ними было что-то.

Признание. Одного книжного человека другим.

Оэна плакала. Громко. С шумом. С соплями. С объятиями, которые длились так долго, что Вейрен начал нервничать (он не привык к чужим прикосновениям; только мои ему были — необходимы). Она подарила мне карту. Новую, точную, нарисованную от руки, с координатами Аэн-Тариса — теперь, когда щит был опущен, остров можно было нанести на карту.

— Приезжай, — сказала я ей.

— Попробуй меня остановить, — ответила она, высмаркиваясь в платок.

Тармен. Тармен кивнул. Одним кивком, без слов. Но его колодезные глаза — блестели. Не от слёз (Тармен не плакал; по крайней мере, я никогда не видела). От чего-то другого.

— Я буду навещать, — сказал он. — У меня там коты.

(Коты. Два кота, которые каким-то образом обосновались на Аэн-Тарисе и, судя по всему, никуда уходить не собирались. Рыжий и серый. Они ловили рыбу в водопаде. Светящуюся рыбу. Тармен говорил — они были единственными существами во вселенной, которые ловили светящуюся рыбу размером с ноготь и были счастливы.)

Мама прислала письмо.

«Лиара. Я не удивлена. Я мать. Мы никогда не удивлены — только притворяемся. Ты уедешь на его остров, и будешь жить там, и будешь счастлива, и будешь скучать по моим пирогам, и я буду скучать по тебе, и это — нормально. Это — жизнь. Дети уходят. Матери остаются. И ждут. Мы все — ждём. Может быть, ожидание — единственное, что общего у матерей и драконов.

Возьми тёплые носки. Там, наверху, холодно.

Мама.

P.S. Пусть он починит крышу. Как следует. Я проверю, когда приеду.»

Я сложила письмо. Прижала к груди. И подумала: мама. Мамы. Они всегда знают. Всегда. Даже когда делают вид, что не знают.

Решение было принято. Остров ждал. Дом ждал. Библиотека — его, подземная, с десятками тысяч книг — ждала.

Мы собирались неделю. Я — вещи (немного; я — библиотекарь, у меня мало вещей, зато много книг). Он — ничего (у него ничего и не было, кроме двух комплектов одежды от мамы и подаренных Оэной сандалий).

Книги. Обе. Первая — в переплёте из чешуи, тёплая, пульсирующая, с записями его тысячелетнего ожидания. Вторая — в переплёте из новой чешуи, с нашими записями. Наше прошлое и наше настоящее. В двух обложках. В двух сердцебиениях.

Мы улетали утром. Ранним, рассветным, когда академия ещё спала, и только мастер Рувен стоял у северного входа, с кружкой чая, и смотрел, как мы поднимались в небо.

Я сидела на шее Вейрена. В выемке гребня. С рюкзаком за спиной. С козьим плащом на плечах. С двумя книгами в сумке.

Вейрен расправил крылья. Тёмно-синие, серебристые, огромные, перепончатые, с жилками, которые пульсировали, как сосуды. Размах — от края площадки до стены библиотеки.

— Готова? — спросил он.

— Ты каждый раз спрашиваешь «готова». Каждый раз. И каждый раз ответ — один.

— Какой?

— Лети.

И он — полетел.