Глава 33. Дом (теперь — наш)

Аэн-Тарис встретил нас — тишиной. Но не мёртвой, не каменной, не тысячелетней. Живой тишиной. Тишиной леса, который дышит. Тишиной водопада, который поёт. Тишиной острова, который узнал своего дракона и — выдохнул.

Я почувствовала — даже я, без драконьего чутья, без магии, обычная человеческая женщина с рюкзаком и козьим плащом — как остров расслабился. Как будто вся земля, все камни, все деревья — разом обмякли. Как если бы кто-то, стиснувший зубы от боли, наконец — разжал.

Вейрен приземлился на поляне. Обратился. Стоял — босой (сандалии остались в рюкзаке; здесь, на своём острове, он не нуждался в обуви), с раскинутыми руками, с закрытыми глазами. Его чешуя — та, что проступала на коже — мерцала ярче, чем я видела когда-либо. Как будто остров заряжал его, как солнце заряжает кристалл.

Он стоял так долго. Минуту. Две. Пять. Я не мешала. Сидела на траве, смотрела на него и на лес, и на небо, и на водопад, и на дом — маленький, деревянный, с мхом на крыше, с заплатой от пробитого потолка, с окном, в которое видно небо.

Наш дом.

Не «его дом, который он построил для меня». Наш. Потому что теперь — мы оба в нём живём. И это меняет всё. Дом, в котором живут двое, — другой дом. Даже если стены те же, и крыша та же, и скрипучий пол тот же.

Первые дни были — хозяйственными. Не романтичными, не эпическими. Хозяйственными. Потому что жить на необитаемом острове — это не только закаты и черные ирисы. Это — вода (откуда? из водопада, нужно было провести), огонь (как? камин работал, но готовить в камине — не лучшая идея), еда (что? на острове росли ягоды, грибы, и — к моему удивлению — яблоки; несколько яблонь, которые Вейрен посадил лет семьсот назад, стояли на южном склоне, корявые, древние, увешанные маленькими зелёными яблочками с кислинкой).

Вейрен работал. Как одержимый. Как дракон, которому дали цель — после тысячи лет без неё. Он таскал камни. Рубил деревья (не живые — сухие, упавшие). Строил — пристройку к дому, маленькую, каменную, с очагом и полками. Кухню. Он обещал маме — кухню. И он — делал.

Я помогала. По мере сил. Мои силы — библиотечные, то есть пригодные для подъёма тяжёлых фолиантов и каталожных ящиков, но не для строительства каменных стен. Но я — носила мелкие камни. Месила раствор. Подавала инструменты (молоток, которым он по-прежнему гнул гвозди, и стамеска, которую он держал — идеально, с точностью тысячелетнего мастера).

Он строил в человеческой форме. Но иногда — когда нужно было поднять что-то невозможно тяжёлое, или перенести бревно через весь остров, или вырубить площадку в скале — обращался. Ненадолго. На минуту, на две. Я видела — вспышку тёмно-синего, мелькание крыльев, блеск чешуи. И — снова человек. Мокрый от пота, тяжело дышащий, с улыбкой — устало-счастливой, как у ребёнка после долгой игры.

Кухня выросла за три недели. Маленькая, каменная, с очагом, над которым висел крюк для котелка. С полками для посуды (посуду Тармен привёз на втором визите — простую, глиняную, коричневую; ничего красивого, но функциональную). С окном — маленьким, круглым, выходящим на восток, откуда утром вливался свет — золотой, тёплый, пахнущий яблоками.

Я готовила. Плохо. Безнадёжно плохо. Библиотекари не учатся готовить — у нас есть академическая столовая, зачем учиться? Но на Аэн-Тарисе не было столовой. Был очаг. Был котелок. Были яблоки, ягоды, грибы, и запасы, которые привозил Тармен (крупа, мука, масло, соль — базовое, необходимое).

Первый суп, который я сварила, был — несъедобным. Нет, хуже — он был обидно несъедобным. Потому что я старалась. Я очень старалась. Я вспоминала, как мама варила суп (режешь, кидаешь, мешаешь, ждёшь), и повторяла — точно, пошагово, методично. И получилось — нечто. Нечто с вкусом разочарования и текстурой расплавленного камня.

Вейрен ел. Молча. С серьёзным лицом. До последней ложки. (Ложки! Он ел ложкой! Прогресс!)

Потом поставил миску. Посмотрел на меня.

— Вкусно, — сказал он.

Врал. Я знала — через связь — что он врал. Суп был ужасен. Он чувствовал мои чувства, знал, что я старалась, знал, что мне важно — и соврал.

Впервые за всю нашу совместную жизнь.

Я засмеялась. (Семнадцатый оттенок. Новый. Горький, смешной, нежный.)

— Ты врёшь, — сказала я.

Он моргнул.

— Нет.

— Врёшь. Я чувствую.

Пауза. Его уши порозовели. Медленно. До кончиков.

— Немного, — признал он.

— Суп ужасный.

— Суп... требует доработки.

— Суп — преступление против кулинарии.

— Суп, — сказал он, — приготовлен тобой. Для меня. И это делает его лучшим супом, который я ел за тысячу шестьсот лет.

— За тысячу шестьсот лет ты не ел никакого супа.

— Именно, — сказал он. С достоинством дракона, выигрывающего аргумент техничностью.

Я бросила в него полотенцем. Он поймал. (Рефлексы дракона — быстрые. Очень быстрые.) И улыбнулся. И я улыбнулась. И суп стоял на столе, несъедобный и прекрасный.

Мама прислала рецепты. Восемнадцать рецептов, написанных от руки, аккуратным маминым почерком, с пометками: «много лука», «мешай по часовой стрелке», «не пересоли, ты всегда пересаливаешь».

Я готовила по маминым рецептам. Становилось — лучше. Не хорошо — лучше. Вейрен ел всё. Без вранья (почти). С выражением лица, которое говорило: «Мне тысяча шестьсот лет, я пережил эпохи и серый сон, — я переживу и твою стряпню.»

Мы жили. Просто — жили. Вставали с рассветом. Завтракали (каша, ягоды, чай). Работали — он над островом (починка, восстановление, укрепление), я — над его библиотекой (каталогизация, реставрация, перевод). Обедали. Гуляли. Сидели у водопада. Смотрели на рыбок. Ужинали (мой суп становился всё менее криминальным). Сидели на крыльце. Смотрели на закат. Ложились спать — рядом, на кровати (он научился; кровать пришлось расширить; Тармен привёз вторую и мы сколотили одну большую, — нет, Вейрен сколотил, я подавала гвозди, — и она скрипела, и была кривой, и была — идеальной).

Жили.

Без подвигов, без эпоса, без трагедий. С кашей, и ягодами, и кривыми гвоздями, и скрипучим полом. С его мурчанием по ночам (он по-прежнему не признавал, но стены по-прежнему вибрировали). С моим чаем по утрам. С его записями в нашей книге. С моими — тоже.

Жили — как жили.

И это было — прекрасно.