Глава 8. Небо пахнет иначе, когда ты в нём

Первые десять минут я не дышала. Не потому что забыла — потому что воздух кончился. Не физически — метафизически. Мир внизу провалился, и вместо земли (камня, улиц, зданий, всего привычного) — облака. Белые, клочковатые, подсвеченные рассветным золотом, они плыли подо мной, как стадо ленивых зверей, и между ними — пустота. Голубая, бездонная, головокружительная пустота.

Тармен летел ровно — удивительно ровно для полукровки. Крылья двигались мерно, и ветер, который я ожидала ревущим и жестоким, оказался — странно — мягким. Как река. Тёплая, быстрая, обтекающая, но не бьющая. Плащ хлопал за спиной, волосы вырвались из косы и хлестали по лицу, и я поняла, почему драконы летают — не потому что могут. Потому что небо — живое. Оно дышит. Оно движется. Оно принимает тебя, как вода принимает пловца, и ты не падаешь — ты плывёшь. Вверху.

Через полчаса я начала дышать. Через час — разжала пальцы (немного, самую малость, на один гребень дальше от мёртвой хватки). Через два — осмотрелась.

Аэлия сверху — другая. Совсем другая. Снизу, с острова, мир кажется замкнутым — стены, потолки, горизонт. Сверху — бесконечным. Острова разбросаны по небу, как камни по воде, маленькие и большие, зелёные и серые, некоторые — с городами, крошечными отсюда, похожими на горсти рассыпанных бусин. Между островами — потоки: невидимые реки воздуха, которые несут пыльцу, влагу, магию, и Тармен скользил по ним, как лодка по течению, едва шевеля крыльями.

Внизу — далеко, так далеко, что глаза отказывались верить — Разлом. Серо-фиолетовая бездна между островами, дно мира, место, куда не падает свет и откуда не возвращаются. Мастер Рувен говорил, что Разлом — не пропасть, а граница между мирами: под ним — другая Аэлия, зеркальная, перевёрнутая. Или ничего. Никто не знает. Никто не спускался.

Я смотрела на Разлом, и Разлом — мне казалось — смотрел на меня.

И тут я вспомнила. Вейрен писал: «Я стоял на краю острова Аэн-Тарис и смотрел, как вода падает вниз, в Разлом». Вода. Водопад. Тот самый, с гротом, где живут светящиеся рыбки. Он стоял на краю и смотрел — вниз, в бездну — и думал обо мне.

Обо мне, которая сейчас летела над этой бездной, на драконе, с его книгой в сумке, навстречу ему.

Что-то горячее кольнуло в груди. Не боль — предчувствие. Как будто расстояние между нами — тысяча лет и тысяча миль — начало сжиматься. Как будто нитка, которую я чувствовала с первого дня, когда коснулась книги, натянулась сильнее. Книга в сумке пульсировала быстрее — или мне казалось? Или сердце билось быстрее, а я принимала его за пульсацию чешуи?

К полудню мы вышли из зоны основных островов. Пейзаж изменился. Острова стали реже, меньше, беднее — без городов, без зелени, только голые скалы, торчащие из облаков, как кости старого зверя. Потоки стали нестабильными — Тармен несколько раз резко уходил в сторону, уклоняясь от внезапных боковых порывов, и я вцеплялась в гребень обеими руками и молилась всем богам, каких знала (не так уж много, но в экстремальных ситуациях хватает и трёх).

— Каэль-Мир! — крикнул Тармен. Его голос в драконьей форме звучал глухо, вибрирующе, как камень, по которому ударили молотом. — Впереди! Через час!

Я кивнула. Потом поняла, что он не может видеть мой кивок (я сидела у него на шее, за головой), и крикнула в ответ:

— Хорошо!

Ветер съел моё слово, разорвал его на слоги и унёс в облака. Но Тармен, видимо, понял.

Каэль-Мир оказался жалким. Маленький каменный выступ — не остров, а осколок, обломок, обрубок. Плоская вершина, на которой стояли остатки метеостанции: каменная будка с провалившейся крышей, ржавый флюгер (безголовый — тенденция?), обломки какого-то оборудования, которое когда-то измеряло ветер и давление и потоки, а теперь ржавело и разваливалось под открытым небом.

Тармен приземлился на площадке — каменном круге, вросшем в скалу. Обратился обратно в человека, тяжело дыша, и я увидела, как по его лицу течёт пот, а руки трясутся мелкой дрожью.

— Полукровка, — сказал он, перехватив мой взгляд. — Полёт забирает вдвое больше, чем у чистокровных. Нужен отдых.

Мы развели огонь в старой будке метеостанции. Крыша провалилась, но стены стояли, и от ветра было укрытие. Тармен разогрел еду (консервированное что-то, безвкусное, но горячее), а я — сидела у стены и читала.

Не могла не читать. Книга звала. С каждой милей, которую мы приближались к Аэн-Тарису, тепло обложки становилось сильнее, а текст расцветал быстрее, охотнее, как будто чувствовал — скоро. Скоро.

Я открыла новую страницу.

И замерла.

Текст — другой. Не тёмно-золотой, как раньше. Серебристый. Тусклый. Как будто чернила выцвели — или как будто он писал из глубины сна, из полубытия, из состояния, в котором даже мысли двигались медленно и неохотно.

«Тебе...»

Одно слово. И пауза. Долгая, тяжёлая пауза, после которой — следующее слово, чуть ниже, чуть правее, как будто рука соскользнула:

«...снится...»

И ещё ниже:

«...я?»

«Тебе снится я?»

Три слова. Серебристые. Полустёртые. Записанные из серого сна, из пространства между жизнью и небытием.

Он спал — и даже во сне писал.

Даже во сне — думал обо мне.

Я прижала книгу к груди и закрыла глаза, и мне показалось — на мгновение, на полмгновения — что я слышу. Не слово, не звук — ощущение. Далёкое, тихое, еле уловимое: тепло. Тяжёлое, каменное, вековое тепло спящего дракона, свернувшегося в темноте, окутанного магией, с именем на рёбрах, которое горит и горит и горит.

И я прошептала — в книгу, в обложку, в чешую:

— Да. Снишься.

Не знаю, дошло ли. Не знаю, слышит ли он через книгу, через сон, через тысячи миль потоков и облаков. Но — сказала. Потому что некоторые вещи нужно говорить, даже если никто не слышит. Особенно — если никто не слышит.

Тармен смотрел на меня из-за костра. Его тёмные глаза — блестели.

— Ты его найдёшь, — сказал он.

Не вопрос. Утверждение.

Я кивнула.

— Найду.

И мы замолчали. И огонь трещал. И ветер выл за стенами. И ночь опускалась на мир — как одеяло, которое кто-то накинул на плечи. Тёплое. Тёмное. Бесконечное.

А книга — горела.