Глава 12. Лесные вести

Огонь потрескивал лениво, будто дышал в полусне. Жир с мяса шипел и капал в угли, где мгновенно вспыхивал мелкими язычками пламени. Запах стоял густой, тягучий — жареное мясо, дым, вино, мёд, пот и немного сырости от старых стен. Всё смешалось в один тяжёлый, почти осязаемый дух, от которого кружилась голова. Варяг, не спеша, налил себе из глиняной кружки, хлебнул, вытер рот тыльной стороной ладони и усмехнулся уголком губ.

— Вот я тебе говорю, — начал он, чуть прищурясь, кивая старосте, что сидел напротив, — ушёл Святослав, и всё. Киев пустой. Один малый остался.

— Владимир-то? — спросил кто-то сбоку, и по кругу прошёл ленивый интерес.

— Ну да. Рыжий. Малый, — варяг повёл плечом, — да не совсем уж малый. Взгляд у него… холодный, аж мороз по коже идёт.

— Рыжий, — усмехнулся охотник, молоденький, с острым лицом. — Лисица, стало быть.

— Лисица, — повторил варяг, ткнув мясом на палке в сторону огня. — Да не простая. Лисица с мечом.

Сидевшие вокруг хмыкнули. В пламени блеснули глаза, пересеклись взгляды. Кто-то взял горсть золы, бросил в огонь, и тот вспыхнул рывком, словно подслушал.

— Говорят, гречанку хотел себе взять, — вставил охотник, чуть пониже голосом.

— Хотел, — протянул варяг, глядя в угли. — Да отцу-то какая невеста? Ему война — не свадьба.

— А он и без отца найдет, — сказал другой, постарше. — Молодой, кровь играет, вот и ищет, где теплее.

— Играть-то играет, — варяг хрипло усмехнулся, — только не на тех. Ключницу обесчестил.

— Малушу? — выдохнул кто-то, и по кругу прошёл лёгкий гул.

— Её самую, — ответил варяг. — А теперь княжич из рабы.

— Да что ты говоришь! — староста ударил ладонью по колену, засмеялся глухо, с простуженным хрипом. — Вот это сила, вот это кровь!

— Сила-то сила, — буркнул варяг, подцепляя мясо ножом. — Только бояре шепчутся. Не любят таких. Робичич он.

— Робичич… — повторил кто-то, пробуя слово на вкус, как горькое питьё. — Рабий сын, значит?

— Ага, — кивнул варяг. — Рабий, да с мечом. Вот и живи потом с таким.

— Так Святослав-то вернётся? — староста понизил голос, словно боялся, что кто услышит.

— Вернётся, — сказал варяг, глядя куда-то мимо огня. — Только… вечно он где-то. То хазары, то греки, то болгаре. Всё бьётся, всё ищет, где кровь пролить.

— А нам-то что? — староста пожал плечами. — Нам бы, чтоб налоги не подняли.

— Налоги, — передразнил варяг, — дань, староста, дань! Одно и то же. Всё равно отдай, хоть с душой, хоть без.

— Ну, отдай-то отдай, — проворчал тот, — только чтоб без плетей.

— Без плетей не бывает, — хмыкнул варяг. — У меня под Переяславлем был случай: пришли дружинники за мёдом, а у нас медовик пуст. Так одного моего соседа насмерть били — за две меры мёда!

— Так это ж грех, — выдохнул охотник, крестясь в сторону огня.

— Грех, не грех, — равнодушно сказал варяг, — а князю надо кормиться.

— А этот малый, Владимир, — тихо спросил кто-то, — что? Тоже бить будет?

— Кто ж его знает, — варяг щурился в пламя. — Молод, да буйный. Вон, недавно на пиру у себя в Киеве…

Он понизил голос, придвинулся ближе, локтем упёрся в колено, а остальные, не сговариваясь, замолкли. Огонь потрескивал глуше, будто сам хотел услышать дальше.

— Говорят, пса напоил мёдом и спустил на дружинника, чтоб тот с ним тягался, — протянул варяг, чуть склонившись к огню. — Дружинник не выдержал, зарезал пса. Так он его потом самого по псу велел хоронить.

— Да ты врёшь! — кто-то не выдержал, хрипло засмеялся, но в голосе прозвучала тревога.

— Не вру, — спокойно ответил варяг. — У меня сын в Киеве служит. Своими глазами видел.

— Ну и ну… — староста покачал головой, опершись на колено. Лицо его, освещённое пламенем, выглядело усталым, будто закопчённым дымом. — Рыжий зверь, не иначе.

— Рыжий зверь, а не княжич, — варяг сплюнул в сторону, шевельнув усами. — Только зверь-то умный. На коне — словно сросся с ним, стреляет метко, меч держит, как взрослый. Отца ждёт, а сам уже мечом машет, будто век воюет.

— Плохой ли будет князь, как вы думаете? — спросил охотник, молоденький, с настороженными глазами.

— Смотря для кого, — усмехнулся варяг, глядя на огонь. — Для бояр — плохой. Для дружины — хороший. А для нас с тобой?.. — Он пожал плечами. — Всё одно. Мы всё равно будем платить, хоть лис, хоть волк на троне.

Смех прокатился по кругу, грубый, сиплый, с надсадой. Кто-то закашлялся, другой стукнул кружкой о колено. Варяг достал нож, отрезал жирный кусок мяса, шлёпнул на ломоть хлеба, дым пошёл тонкой струйкой.

— Ешь, староста, — сказал он. — Пока живы.

— Да живы будем, — ответил тот, и в голосе прозвучала привычная усталость. — Пока такие, как ты, байки травят.

— Байки, — варяг поднял бровь, глядя прямо. — Это не байки. Это жизнь. Я его видел, малого.

— Видел? — удивился староста, вскинув голову.

— А то, — варяг покосился в сторону двери, будто туда, в тьму, смотрел сквозь годы. — Года три назад, в Киеве. Стоял возле князя Святослава, совсем щенок, но глядел — как волчонок. Не моргнул, когда головы катились.

— Головы? — переспросил кто-то шёпотом.

— Да, головы, — кивнул варяг. — Святослав тогда воров казнил. Пятеро было, поутру. Холодно, пар изо рта шёл, солнце только всходило. Мальчонка рядом. Ни дрожи, ни страха. Стоит — и смотрит. Как будто всё это — привычное дело.

Молчание повисло тяжёлое, липкое. Только огонь потрескивал, выстреливая искрами в чёрный дым, да где-то вдали, за стеной, по реке прокатился плоский гул — будто рыба ударила хвостом, или кто-то тихо постучал снизу, из глубины.

— Так и будет, — сказал один из охотников глухо, почти себе под нос. — Из таких потом великие выходят. Или злые.

— Да всё одно, — ответил варяг, не поднимая глаз. — Великие и злые — одно и то же.

Староста хмыкнул, налил себе ещё, и глиняная кружка глухо стукнула о лавку. Пламя метнулось в сторону, озарив его лицо, изборождённое морщинами, как старая кора.

— Вот скажи, варяг, — начал он после короткой паузы, — ты человек морской, мир видел, людей перевидал… А чего ты тут, с нами, остался?

— А что мне там, в море? — варяг пожал плечами, медленно, тяжело. — Стар я. Князья другие пришли, войны не те пошли. Раньше — честь, слово, кровь, всё на ладони. А теперь — торг. Бумаги, договоры, хитрость. А тут… — он глянул вокруг. — Еда простая, костёр живой, люди понятные. И вон девки глядят не хуже, чем в Царьграде.

Смех взорвался разом, грубый, добродушный, с хрипом, словно кто-то кашлянул прямо в него. Кто-то хлопнул по колену, другой уронил ложку в траву. Огонь качнулся, отразился в глазах, и на миг казалось — вся поляна дышит смехом.

А за костром, в темноте, прижавшись спиной к осине, стояла Кира. Воздух был холоден, но кожа горела. Пальцы липли к шершавой коре, ноги немели. Она едва дышала.

«Он живой, — мелькнуло у неё. — Они о нём говорят как о мальчике, а он уже там, в Киеве, дышит, живёт…».

— Я тебе скажу, — продолжал варяг, когда смех стих, — этот мальчонка далеко пойдёт. Умный, как чёрт. Жестокий, как отец. И один будет, — он сделал паузу, глядя в пламя, — как отец. Только отец хоть идолам кланяется, а этот... — он усмехнулся, покачал головой. — Этот, чую, и богов переменит, как захочет.

— Переменит богов?! — засмеялся кто-то, от неожиданности громко. — Да чтоб его гром поразил!

— А может, и не поразит, — сказал варяг спокойно. — Может, сам громом станет.

— Говоришь страшно, варяг, — шепнул староста.

— А как иначе? — варяг подбросил в костёр сучок. — Жизнь страшная. Только дурак этого не видит.

Староста вздохнул, растёр ладони, будто согревая не тело, а душу.

— Ладно, хватит. Мясо доедаем — и по домам. Мороз к ночи прихватит, — сказал он, глядя на темнеющее небо.

— Да-да, — кивнул варяг. — Пока зима не взяла, — добавил он, и в его голосе прозвучало что-то вроде усталого примирения.

Мужики загудели, потянулись к костру. Зазвенели кружки, запах жареного мяса смешался с дымом, треск сучьев стал глуше, тяжелее.

Кира тихо отступила, стараясь не наступить на ветку. Воздух был плотный, влажный, пах землёй и гарью.

«Шестнадцать лет… — подумала она. — Рыжий. Глаза холодные. Уже живёт. Уже решает. Уже...».

Где-то внизу, у самой реки, глухо булькнула вода. Лес тихо выдохнул — будто и он слушал, как рождается имя, которому ещё суждено стать судьбой.

Она шагала осторожно, будто бы через сон, где каждая тень имеет свой вес и каждый звук — плоть. Листья под ногами размокли, при каждом движении поддавались, цеплялись, и хлюпанье их казалось тревожным: то ли кто-то на самом деле шел следом, то ли все эти звуки давно поселились у нее в голове, как осенний дождь, что медленно пропитывает землю до самого нутра.

Воздух вокруг был густой, тяжёлый, на языке оставался привкус сырости, старой листвы, гнили, сквозь которую проступал терпкий запах смолы. Она втягивала этот воздух короткими глотками — слишком влажный, чтобы утолить жажду, слишком тягучий, чтобы вздохнуть по-настоящему. Рукав зацепился за голую ветку — осталась тёмная царапина, почти незаметная, но по щеке в это время скатилась тонкая струйка, спутать которую было легко: пот ли это от страха или слеза, прорывающаяся наружу наперекор воле.

— Тише… тише, — едва слышно шептала она самой себе, чтобы не спугнуть собственную храбрость, — просто лес… просто… лес.

Делая следующий шаг, она почти ощутила, как земля поддается, и где-то за спиной поднялся осторожный шорох. Она остановилась так резко, будто застывала в чужом взгляде, обернулась — вокруг только молчаливые, мшистые стволы, сонное золото солнечных лучей, что просачивались сквозь спутанные ветви, и в этом солнечном свете всё казалось ещё чужим.

— Кто здесь? — голос дрогнул, сорвался и отразился от стволов, как камешек, брошенный в глубокий колодец.

Ответа не было — только где-то в глубине леса, ближе к реке, что-то всплеснуло. Звук был резкий, будто кто-то бросил тяжелый камень в воду, и от этого по спине пробежал ледяной мураш.

— Господи… — ладони сжались, на миг закрыли лицо, в жесте детской беспомощности, но тут же разжались, словно бы этот жест был неуместен, — не Господи… не в том веке.

Она двинулась дальше, не разбирая пути: корни хватали за ноги, ветки хлестали по плечам, в какой-то момент она едва не упала, ухватилась за куст, и на пальцах осталась грязь. С каждым новым шагом лес становился гуще, ветви переплетались всё теснее, воздух будто густел, вяз внутри и не давал дышать. Движения становились судорожными — всё внутри подсказывало: надо бежать, но ноги тонули в этом вязком страхе.

— Найдут… — слова сорвались с губ еле слышным шёпотом, — найдут же…

В голове, будто чужое эхо, будто кто-то стоит рядом и дышит в затылок, прозвучало.

— Найдут. Всегда находят.

— Кто? — она резко обернулась, взгляд лихорадочно скользнул по стволам, — кто сказал?

Тишина в ответ, только где-то слева резко каркнул ворон, и этот звук резанул по нервам, словно чёрная трещина в сыром воздухе.

Она прикрыла глаза, пытаясь выровнять дыхание, но в груди всё билось, рвалось наружу, как пойманная птица, — беспокойство, знание, память.

«Я же знаю, что будет. Я это учила. Святослав погибнет на порогах. Владимир… Владимир крестит Русь. И я…».

И тут, совсем близко, будто бы из самой земли или из-за плеча, прозвучал чужой, глухой голос:

— Сама знала — чего боишься?

Она дернулась, вскинулась всем телом, едва не споткнулась о корень, обернулась — но вокруг никого, только одно дерево с обломанной веткой, тёмная щербатая рана на стволе.

— Я схожу с ума, — выдохнула она почти беззвучно, чувствуя, как голос глохнет в липком воздухе. — От страха схожу.

На этот раз всплеск был громче, как будто невидимая рука взметнула в воду целую охапку гнилых веток. За ним — не тишина, а глухой, резкий хруст: где-то совсем рядом ломалась ветка под чьей-то тяжестью. Она сжала кулаки, шагнула назад.

— Кто там?! — голос прозвучал слишком резко, оборвано, как у зверя, загнанного в угол.

Из кустов, громко отряхивая капли с рукавов, вышел парень — ростом чуть выше среднего, худой, с чуть сутулыми плечами. На нём висела грубая холщовая рубаха, рукава закатаны, ладонь крепко сжимала древко копья. Черты лица обветренные, узкие, волосы прилипли к вискам, взгляд — подозрительный, не доверчивый. Он остановился, внимательно оглядел её, как будто искал подвох в каждом движении.

— Ты чего орёшь? — голос его был хрипловатым, но живым. — Волков приманиваешь, что ли?

Она облизала пересохшие губы, попыталась взять себя в руки.

— Я… я заблудилась, — слова давались трудно, будто бы между ней и миром вдруг выросла прозрачная преграда.

— Да ну, — парень прищурился, в глазах мелькнула насмешка, но не злая. — С твоим видом… не заблудилась, а прячешься.

— Не прячусь, — выдавила она и сама услышала, как предательски дрогнул голос, — сбор трав делала.

— Ага, вон оно что, — он качнул копьём, ткнул остриём в мягкую, разбухшую землю, и от этого жеста почва под ногами как будто дрогнула. — Опять твои травы. Все шепчутся — ты ведь что-то знаешь.

Сердце сжалось — то ли от злости, то ли от страха. Она чуть выпрямилась, стараясь казаться спокойней.

— Знаю, как раны лечить, — ответила Кира ровно, глядя ему в глаза. — Не больше.

Парень шагнул ближе, уже не такой осторожный, разглядывал её подолгу — то глаза, то плечи, то грязные ладони.

— Вид у тебя, как у привидения, — сказал он чуть тише, но не с упрёком, а с удивлением, будто сам только что понял, что перед ним не чужак, а человек. — Случилось что?

Она сжала пальцы в кулак, вздохнула поверх страха.

— Люди у реки… — прошептала, слова выходили будто сквозь сон, — говорили… про князя.

Он приподнял бровь, в глазах мелькнуло что-то похожее на смех, но тут же исчезло.

— Про какого?

— Про Владимира, — выдохнула она, будто это имя было запретным заклятьем.

Он коротко фыркнул, как собака, что почувствовала подвох в знакомом запахе.

— Ну и что? — парень пожал плечами, не сводя с неё глаз. — Все про него говорят. Малый он ещё, а уж имя шумит по всему лесу.

Кира прокусила губу, снова взглянула на него украдкой.

— Они сказали… — слова застряли, пересохло во рту, — сказали, что он в Киеве. Что рыжий. Что злой.

Парень чуть дернул уголком рта, будто улыбнулся, но в глазах не дрогнуло ничего доброго.

— Сказали правду.

— Ты его видел? — вопрос вырвался сам собой, с каким-то нетерпением, почти детским страхом.

— Нет, — отрезал он, копьё всё так же крепко сжимал, — но брат мой видел. Говорил — глаза у него холодные. Как лёд.

Она невольно отвернулась, посмотрела вниз, на грязные, вбитые в землю корни. На секунду захотелось спрятаться, чтобы никто не видел её лица.

— Значит, всё правда, — тихо сказала она, как будто для себя.

— А что? — парень поднял брови, явно ничего не понимал.

— Что будет кровь, — голос её стал слабее, — и… кресты.

Он сдвинул брови, будто не расслышал.

— Какие кресты?

— Такие, которых вы не знаете, — голос дрогнул, за ним скользнула усталость, старая, как лес, в котором они стояли.

Парень нахмурился, шагнул чуть ближе, глядя исподлобья.

— Ты опять со своими загадками. Люди правы — с тобой тревожно рядом, — в голосе прозвучало раздражение и какая-то беспомощность.

— Да я не… — она хотела объяснить, но горло вдруг сжалось. — Просто знаю, что будет.

Он усмехнулся, но в этом было больше растерянности, чем веселья.

— Если б знала, где рыба ловится, цены бы тебе не было.

— Это не шутка! — вдруг сорвалась она, не выдержав. — Я знаю, что будет с князем.

Он резко отступил, рука на копье чуть дрогнула, как будто теперь и впрямь поверил, что перед ним не обычная травница, а кто-то иной.

— Ну, ну. Тише, — парень покачал головой, чуть прищурился, словно прислушивался, не прячется ли за деревьями кто-нибудь ещё. — А то и вправду подумаю, что с нечистью водишься.

— Я видела… — голос у неё сделался сиплым, будто всю дорогу простыла, — видела в книге.

— В какой ещё книге? — он приподнял брови, не скрывая насмешки.

— Толстой… тяжёлой. С печатями. — Она ощутила, как в груди снова сжалось — слишком реально вдруг стало всё это. — Там было написано: «Взял с собой ведунью Киру…»

Он склонил голову, будто не расслышал.

— Что взял?

— Меня, — прошептала она, глаза стали почти пустыми, как у человека, долго смотрящего в огонь.

Он коротко засмеялся, глухо, как будто не знал, что делать с этим смехом. В этом звуке было что-то неуютное, не для чужих ушей.

— Так тебя ещё и в книгу записали? Вот это да, — криво улыбнулся он, прищурился, — может, и сказано там, как жить будем?

— Сказано, — отозвалась она тихо, почти упрямо. — Плохо.

Он перестал смеяться, смех осел во рту неприятным привкусом.

— Слушай… Ты это брось, а? Если кто услышит — беда будет, — он шагнул ближе, зашептал почти у самого уха, — люди и так шепчутся, будто у тебя глаз больше, чем надо.

— Пусть шепчутся, — она подняла голову, плечи дрожали, но взгляд был тверже. — Всё равно найдут.

— Кто — найдут? — он не сразу понял, о чём речь.

— Его люди. Когда он сюда приедет.

Парень скривился, губы растянулись в жесткой улыбке.

— Князь сюда не сунется. Нам до Киева неделя пути, да ещё через болото.

— Сунется, — упрямо, почти грубо сказала Кира, и в этом слове не осталось ни страха, ни сомнений. — На охоту.

— Откуда знаешь? — он вглядывался в неё, словно пытаясь угадать, не шутит ли.

— Знаю, — спокойно бросила она, и в голосе было что-то такое, что не требовало больше объяснений.

Он выдохнул, шумно, будто с облегчением, но в движениях стало больше тревоги; почесал затылок, отступил на шаг.

— Ну, знаешь — и молчи, — парень резко бросил через плечо, хмурясь. — Молчи, если жить хочешь. У нас тут за слова головы летят.

Кира стояла, смотрела на него почти без страха.

— Я не могу молчать, — выдохнула, голос хрипел. — Оно уже идёт.

— Что идёт? — парень напрягся, будто в ожидании худшего.

— Время, — произнесла она негромко, и это слово будто набухло в тишине между ними.

Он скривился, в глазах мелькнуло раздражение, непонимание, почти страх. Окинул её долгим взглядом, как на безумную.

— Слушай, девка, ты точно травы не нюхала?

— Не смейся, — едва слышно сказала Кира, в её голосе была усталость, густая, как сырой мох на стволах. — Я внутри этого всего. Понимаешь? Внутри.

Он махнул рукой, выдохнул, голос стал мягче, почти человеческим.

— Ну, внутри — так внутри, — брови приподнялись, губы скривились в слабую, тревожную усмешку. — Главное, чтоб не в могиле. Пошли, выведу к дороге.

— Не надо, — покачала головой она, упрямо стирая слёзы с лица. — Я сама.

— Заблудишься, — бросил он, но не двинулся с места.

— Я уже, — еле слышно ответила она.

Он посмотрел, будто хотел что-то сказать, но только вздохнул, тяжело, развернулся, копьё зацепило ветку, та хлестнула по его плечу, будто напоминание.

— Делай как хочешь, — сказал, уже уходя, не оборачиваясь. — Только… не говори больше никому про князя.

— Почему? — она смотрела ему вслед, замирая.

Он обернулся, в глазах мелькнула тень, холодная, как река весной.

— Потому что князья — не любят, когда про них говорят. Особенно те, у кого глаза ледяные.

Он исчез между деревьями, за ним только ветви треснули, хлестнули воздух, и снова всё стихло.

Кира осталась стоять, вцепившись пальцами в шероховатую кору. Дыхание медленно выравнивалось. Лес молчал, будто и не было здесь никого — ни её, ни парня, ни слов, что нависли между стволами тяжёлой пеленой.

Где-то далеко, почти за гранью слуха, протянулся волчий вой — долгий, вывернутый, ломкий. Воздух стал ещё холоднее, влажнее, запах земли стал пронзительней.

Она сжала ладонями лицо, задержала дыхание, и только губы шевельнулись:

— Я — внутри. Уже внутри.

Снег лежал ровно, как новая простыня, с едва заметными пятнами серой золы, будто кто-то рассыпал пепел, проходя по крышам. По утрам этот снег ещё был хрустящим, острым, но к полудню становился мягче, рыхлей, впитывал в себя запахи — дым от печей, густой, пряный, тяжёлый, и вкрадчивый, едва различимый дух сырой соломы, что тянулся от дворов. Воздух был плотный, как парное молоко: тёплый, несмотря на мороз, и липкий — дышать им хотелось жадно, но с каждым вдохом в горле оседал привкус жира.

Кира шла по узкой тропинке, вытоптанной вдоль изгороди, шаг за шагом — не торопясь, будто слушала не только, что творится вокруг, но и что бормочет под снегом сама земля. На плечах лежал платок, на валенках — свежие комки снега. Она чуть замедлила шаг, когда слева, у перелома забора, заскрипели сани, и мужики, двое, возились с полозьями.

Один, с рыжеватой бородой, присел пониже, потёр ладонью ухо, глухо крякнул:

— Гляди-ка, опять идёт.

— Ну и пусть идёт, — без особого интереса отозвался второй, у него руки в трещинах, губы растрескались от мороза. — Не волк же.

— А вдруг всё-таки? — рыжий хмыкнул, будто хотел пошутить, но глаз не свёл с Киры.

— Да отстань ты, — отмахнулся второй, сплюнул в снег, оглядел упряжку. — Видал, как Зорька пошла в упряжи? Значит, польза есть, — хлопнул ладонью по сухому бревну, снег посыпался.

— Польза-то есть, — не унимался рыжий, — а спокойствия нет. Баба она не наша, откуда знать, что у неё в голове.

Кира подошла ближе, остановилась прямо напротив, смотрела спокойно, не опуская взгляда, но и не улыбаясь. Подождала, пока они сами не заметят её, не обернутся, не вскинутся, как от холода.

— Здравствуйте, — тихо сказала, голос почти растворился в тёплом тумане от печных труб.

— Здравствуй, — отозвался первый, не глядя ей в лицо, а второй только шмыгнул носом, будто снег попал за ворот.

— Полозья чините? — спросила она, мягко, словно говорила с детьми.

— Ага, — кивнул рыжий, — лопнули. Мороз поджал, да дерево сырое, трещит.

Кира наклонилась, посмотрела на расколотый край, провела пальцем по шершавой поверхности.

— Можно попробовать обжечь края, чтоб не трескалось, — предложила она, не поднимая глаз.

— Что? — мужики переглянулись, второй нахмурился.

— Обжечь. Чуть-чуть. У нас так делали, — объяснила Кира просто, будто сама недавно училась.

— У нас? — рыжий прищурился, в глазах мелькнуло любопытство и недоверие. — Это где у вас?

— Далеко, — коротко бросила она, выпрямилась и двинулась дальше по тропинке.

Мужики переглянулись, в воздухе повисло не то недоверие, не то странная, цепкая тревога, как бывает после чужого взгляда.

— Слышал? — рыжий мужик кивнул в сторону, куда ушла Кира. — "Далеко".

— Ну и пусть далеко, — отмахнулся второй, закручивая гайку на полозе. — Лишь бы чинить помогала, а там хоть с Луны.

— Ага, — фыркнул первый, — а то завтра лечить придётся, если полоз на руку упадёт.

Впереди у колодца сгрудились женщины, вёдра расставлены по кругу, из каждого шёл тёплый пар, будто вода в них только что из печи. Одна, в тёмном платке, первой заметила Киру, поманила коротким кивком:

— Эй, девка, иди сюда.

Кира подошла, обтерла ладони о подол, ждала без страха.

— Чего? — спросила, не глядя в глаза.

— Ты ж знаешь, как от кашля лечить? У малого моего ночью опять хрипел, — женщина прикусила губу, смотрела с тревогой и неохотой сразу.

— Знаю, — спокойно ответила Кира. — Отвар нужен, из мать-и-мачехи и подорожника.

— Где ж я их найду зимой, — вздохнула другая, в голосе усталость, будто всю ночь воду таскала.

— У меня есть немного, — Кира покосилась на вёдра, — принесу.

— Сколько брать? — женщина потянулась к мешочку у пояса.

— Не бери ничего, — покачала головой Кира. — У меня и так есть.

— Да не… возьми хоть яйцо, — настаивала женщина, не веря, будто боялась остаться должной.

— Не надо, — тихо сказала Кира. — Просто возьмите, если поможет.

Женщина посмотрела пристально, задержала взгляд, будто хотела что-то увидеть в глубине глаз.

— Ты чего, добрая, что ли?

— Нет, — Кира чуть отвела взгляд. — Просто знаю, как тяжело, когда болеют.

— Ну… ладно. Принеси тогда вечером.

— Принесу.

Она отошла, плечи чуть расправились, будто груз сбросила. Уже за спиной раздался негромкий, почти весёлый шёпот:

— Гляди, не страшно уже с ней говорить.

— А чего бояться? — откликнулась другая. — Живой человек. Только глаза у неё… странные.

— Умные, — вставила третья.

— Умные — это и страшно, — оборвала первая.

Кира шла дальше, снег под ногами скрипел размеренно, будто сердце билось в такт шагам, и каждый звук отзывался в груди ровно, без суеты.

У избы старосты стояла толпа — мужики спорили, кто-то громко смеялся, дети катались по насту, дым из трубы клубился в небо.

— Кира! — голос старосты прорезал шум толпы, с хрипотцой, но уверенно.

Она остановилась, чуть поежилась от резкого перепада: только что среди женщин, теперь — перед ним, на виду у всех.

— Да, — откликнулась осторожно, стараясь говорить ровно, без лишней покорности и без дерзости.

— Подойди-ка, — он кивнул в сторону, где тень от крыши лежала на снегу длинной, кривой полосой.

Староста стоял, опершись плечом о бревно, в руке зажата жестяная кружка, по которой стекала капля — не то воды, не то самогона. Лицо крупное, усы примёрзли к щеке, но глаза внимательные, следили, как у пса на цепи.

— Слыхала, князь к нам на охоту собирается? — спросил негромко, будто между делом, но по лицу было видно — ждёт, выгадывает.

— Нет, — ответила Кира, едва заметно пожав плечами. — Откуда?

— Варяги болтали у реки. Твоего любимца поминали, — усмехнулся, глядя из-под бровей.

— Не моего, — резко вырвалось у неё, и голос прозвенел, как ломкая льдинка.

— Ну, как сказать… — протянул староста, — все шепчутся, что видела его во сне, знала наперёд.

— Глупости, — тихо бросила она, отвернувшись, будто слова были сорняками, что легко вырывать, но трудно забыть.

— Может, и глупости, — староста пожал плечами, сделал глоток, кивнул задумчиво. — Только слухи, знаешь, не без дыма.

— Вы сами придумали дым, — ответила Кира, глядя прямо, не моргая.

— А ты не горячись, — усмехнулся он, — я ж не про то. Просто… если князь приедет — тебе тихо надо быть. Не высовываться, — голос стал мягче, но от этого не менее тревожным.

— Почему?

— Потому что таких, как ты, князья не любят, — сказал он негромко, поджав губы, — слишком умных не любят. Кто много видит — тот много знает, а кто много знает, того боятся.

— Я никому зла не сделала, — сдержанно сказала Кира, в груди что-то зашевелилось, будто царапали изнутри.

— Да хоть добро делай, всё одно — не поймут, — староста тяжело вздохнул, разглядывая свою кружку, будто надеялся там найти ответ.

— А если поймут? — спросила она, уже тише.

— Тогда испугаются ещё больше, — ответил он с усталой насмешкой, как будто уже сто раз видел это раньше.

Он поднял кружку, сделал неторопливый глоток, не сводя с неё взгляда.

— Слушай, — сказал медленно, — я не дурной. Я вижу, ты пользу приносишь. Только запомни: польза — это пока людям удобно. А как перестанет — так и креститься начнут, как раньше.

— Я знаю, — просто сказала она, не отводя взгляда.

— Ну, и живи с этим знанием, — чуть улыбнулся он, отступил к стене.

Кира кивнула, развернулась и пошла прочь — медленно, не торопясь, будто каждое слово оставило в снегу отдельный след.

— Эй, Кира! — кто-то из мужиков, хрипло, в затылок, будто хотел укусить словом. — Не боишься, что князь-то рыжий, злой?

— Я видела хуже, — бросила она через плечо, не оборачиваясь, чувствуя, как по спине растекается чужая злость, как тепло от жара, только наоборот.

— О! — засмеялся кто-то с переливом, словно по стеклу ложкой провели. — Видала хуже князя!

— Пусть смеются, — проворчал староста, не громко, но так, что слышно было всем. — Смеются те, кто не понимает, что беда уже идёт.

Кира шагала дальше по улице, ноги в снегу, платок на затылке, и казалось: даже ветер знает её имя. Каждый взгляд лип — холодный, оценивающий, как будто и не человек перед ними, а загадка, от которой хочется отвернуться и оглянуться тут же.

У старого забора — горбились дети. Мальчишки катали комки, одна девчонка стояла чуть поодаль. Один, в латаной шапке, шагнул навстречу, посмотрел на неё широко, не мигая.

— Кира, а правда, что ты лошадь вылечила?

— Правда, — кивнула она, слова ложились в снег, тяжёлые, как камни.

— А князя сможешь? — выдохнул он, глаза заблестели.

Она остановилась, посмотрела на него — невысокий, нос облуплен от мороза, пальцы чёрные от земли.

— Князя не лечат, — сказала тихо. — Его боятся.

— А ты? — спросил мальчик, голоса не хватило, пришлось выдавить шёпотом.

Она присела, лицо почти на уровне его глаз, смотрела долго — как на свечу в темноте.

— Ещё не знаю, — честно сказала.

Он замялся, перемялся с ноги на ногу, достал из кармана сухой, морщинистый кусочек яблока, протянул ей.

— На.

— Зачем? — удивилась Кира, тепло вдруг защекотало внутри.

— Просто, — пожал плечами он, будто иначе и быть не могло.

Она взяла, поблагодарила. Вкус яблока был кислый, чуть горчил, но в этом был смысл — чужой, не нуждающийся в объяснении.

В воздухе пахло дымом, сани где-то позвякивали железом, снег под ногами скрипел ровно, будто внутри завёлся тихий, уверенный метроном. Вдруг откуда-то с юга потянуло чем-то острым: смолой, металлом, конским потом — чужое, настойчивое, как поступь весны в феврале.

Она подняла голову — в небе крутилась стая ворон, чернея на сером фоне. Они замкнулись кольцом, сорвались и ушли к югу, будто знали дорогу.

Кира стояла, не отводя взгляда, и в этот миг холод словно отступил.

«Он уже близко».

И впервые за всё это время ей не хотелось убежать. Хотелось остаться — увидеть.