Глава 13. На болотах за калганом

Лес стоял тяжело — глухо, дышал словно сквозь сон, из самой глубины болот. Воздух был влажный, густой, и пах не только сыростью, но и гнилым деревом, старой хвоей, тяжёлым туманом. Каждый шаг отзывался чавкающим звуком: земля принимала сапоги, затягивала, будто не хотела отпускать. Комары висли плотным облаком, впивались в шею, в щёки, залезали за ворот, и отмахиваться было уже бессмысленно.

Кира шла уверенно, не глядя под ноги — здесь всё было знакомо до мелочей, даже с закрытыми глазами нашла бы тропу. Корзина висела на плече, ремешок резал кожу, натирал косточку, но остановиться хотелось только там, где между корней уже когда-то рос калган.

Она опустилась на корточки, дыхание выровнялось только через минуту. Корни тут были старые, чёрные, выползали из земли, как пальцы — с кривыми суставами, с наростами, будто кто-то оставил здесь ладонь. Она погладила один из них, шепнула:

— Ну хоть ты… хоть ты не подвёл.

Достала нож, осторожно принялась копать, но земля сопротивлялась: куски грязи налипали на лезвие, валилась обратно в ямку, засыпая только что разрыхлённое. Пальцы мерзли, а потом тут же становились липкими, грязь лезла под ногти, под запястье.

Вдруг позади щёлкнула ветка — хрустко, не как у зверя, а как у человека. Она резко выпрямилась, рука с ножом нависла над землёй.

— Кто там? — позвала, но ответом была только тишина, разорванная шелестом листьев — ветер, неторопливый, ленивый.

— Если это ты, Матвей, выходи, — крикнула громче, стараясь не выдать дрожь. — Я не боюсь.

Тишина треснула — из-за ствола, медленно, осторожно, вышел Матвей. Штаны мокрые до колен, корзина за плечом, в глазах усталость и лёгкая злость.

— А зря, — сказал он, фыркнув. — Тут и без страха помереть можно. Ты куда одна забралась?

— За калганом, — ответила Кира, не отрывая рук от земли.

— За калганом? — переспросил он, криво усмехнувшись. — А его ближе нет?

— Ближе вытаптали, — коротко бросила она, встряхнула запястьями, на пальцах густая земля, уже забившаяся под ногти.

Он подошёл ближе, посмотрел на её руки: вся по локоть в грязи, кожа исцарапана, ногти чёрные. Глянул на неё, в глазах зажглось что-то вроде одобрения, но вслух ничего не сказал.

— Ты бы хоть перчатки сшила, — ворчливо бросил Матвей, косо глядя на её руки.

— Из чего? — не отрываясь от корзины, ответила Кира, даже не удивившись вопросу.

— Ну, не знаю… из тряпки, из мешка какого, — пожал плечами он, словно хотел оправдать своё замечание.

— Лучше молчи, Матвей, — тихо сказала она, и в голосе проскользнула усталость, за которую никто не станет упрекать. — От тебя толку, как от ведра без дна.

Он хмыкнул, уголки губ дрогнули, но в глазах мелькнуло что-то похожее на обиду.

— Всё колешь, а потом удивляешься, что тебя боятся.

— Я не колю, — спокойно возразила Кира, — я говорю, как есть.

— А я говорю, что ты сама себя гробишь, — упрямо продолжил он, опираясь обеими руками на палку. — Один раз в трясину ввалишься — и конец. Тут не больница, никто искать не пойдёт.

— Не ввалюсь, — коротко бросила Кира, даже не взглянув в его сторону.

— Все так думают, — проворчал Матвей, но спорить больше не стал.

Она молча потянулась к корню калгана, нож легко вошёл в сырую землю, обрубил корень, который с хрустом отделился и тяжело упал в корзину. Земля прилипала к пальцам, к рукавам, но Кира работала точно, ловко, не спеша.

— Ну и ради кого, скажи, ты тут мокнешь? — не унимался Матвей, глядя, как она отряхивает ладони.

— Ради всех, кто потом придёт ко мне с кровью, — просто сказала она, не объясняя.

— Опять твои страшные слова, — вздохнул он, почесал шею под воротом, словно надеялся там найти утешение.

— Это не страшные слова, — устало возразила Кира, чуть прикрывая глаза, — это просто кровь.

Он вздохнул, посмотрел куда-то в сторону, будто искал там ответ, которого никогда не было ни в этом лесу, ни в словах, ни в ком из живых.

— Ты как мужик, — сказал Матвей, уставившись куда-то мимо неё, — ни слова простого, всё как будто из книжки, не по-нашему.

— А ты хочешь, чтобы я шептала? — Кира усмехнулась, голос стал чуть насмешливым, чуть усталым. — «Корень на силу, корень на кровь»? Вот так, да?

— Да хоть шепчи, — вздохнул он, обвёл взглядом лес, будто надеялся, что за их разговором никто не подслушивает. — Людям спокойнее будет.

— А мне? — спросила она спокойно, будто издалека.

— А тебе что? Тебе всё равно, — отмахнулся он. — Ты чужая.

Она вскинула голову, лицо стало жёстче, подбородок дрогнул.

— Я не чужая. Я здесь живу.

— Живёшь-то живёшь, — пожал плечами Матвей, — да не с нами.

— А как с вами, если вы каждое слово моё слушаете, как приговор?

— Потому что не понимаем, — признался он тихо, будто стыдясь, что такие слова вырвались.

— Так спроси, — коротко бросила она, взгляд твёрдый, усталый.

— Да спрашивали уже, — буркнул Матвей, — только ответов не поняли.

Он шагнул ближе, заглянул в корзину, где среди комков земли лежали тёмные корни, сырые, будто только что оторванные от живого.

— Это всё ради кого-то? — спросил он уже тише.

— Женщина рожает тяжело, — ровно ответила Кира. — Если не дам отвар — умрёт.

— Опять эти твои отвары, — скривился он, — может, бог даст — выживет и без трав.

— Может, — кивнула Кира. — А может, и нет.

Он помолчал, отводя взгляд, будто искал в лесу оправдание и себе, и ей.

— У тебя бы вера была — легче жилось бы, — Матвей скривил губы, будто хотел поучить, но голос звучал неуверенно.

— У меня есть вера, — спокойно ответила Кира, не поднимая взгляда от корзины. — Только не та, что у вас.

— А какая же? — спросил он, щурясь.

— В то, что если что-то знаешь, надо делать. Даже если страшно, — сказала она тихо, и в этих словах не было вызова, только усталость и простая необходимость.

Он нахмурился, смотрел пристально, будто увидел перед собой вовсе не девушку, а что-то совсем другое.

— Ты сама себе страшная, знаешь? — сказал он, чуть шепотом.

— Знаю, — ответила Кира, не отводя глаз, в голосе была лёгкая усмешка.

— Так и живёшь, что ли, с этим знанием? — он наклонился ближе, словно пытался понять, не врёт ли она.

— А ты с чем живёшь? С пустыми словами? — спросила она в ответ, не ссорясь, просто констатируя.

Он хмыкнул, отвёл взгляд в сторону болота, где сквозь туман мерцали старые пни.

— Ты не такая, как все, Кира, — выдохнул он, а голос стал мягче, почти жалостливым.

— И что теперь? Сжечь? — спокойно спросила она, не глядя.

— Не сжечь, — Матвей покачал головой, — просто жаль тебя.

— Не надо жалеть, — перебила Кира, будто это слово было опасней трясины.

— А что тогда делать? Смотреть, как ты одна по болоту ходишь? — упрямо спросил он, но теперь в голосе слышалась усталость, почти тревога.

— Если я не схожу — кто-то не доживёт до утра, — сказала она, сжимая в ладони комок земли.

— Ты себе цену набиваешь, — вздохнул Матвей, но в голосе не было злости, только признание.

— Я знаю цену жизни, — тихо ответила Кира.

Он будто хотел что-то возразить, но слова застряли, остались где-то внутри. Только тяжёлый выдох сорвался, и Матвей отступил к дереву, прислонился спиной, будто вся сила разом вышла из него.

— Давай хоть помогу нести, — неуверенно предложил Матвей, будто боялся, что она снова оттолкнёт.

— Не надо, — коротко ответила Кира, поднимая корзину повыше, чтобы грязь не заляпала бок.

— Корзина тяжёлая, — упрямо повторил он, делая шаг навстречу.

— Я справлюсь, — не оборачиваясь, бросила она, голос был резкий, будто ножом по корню.

— Упрямая, — покачал головой Матвей, в словах слышалась невидимая улыбка. — Как староста.

— Как врач, — спокойно поправила Кира, поправив ремень на плече.

Он усмехнулся, но на губах улыбка не задержалась.

— Ты бы это слово поменьше говорила, — сказал он тише. — Народ его не любит.

— А народ любит умирать? — спросила она, и в голосе проступила не злость, а усталость, холодная, как вода в болотной луже.

Он опустил глаза, замялся.

— Нет, — признал негромко.

— Тогда пусть терпят, — сказала Кира, подняла корзину, почувствовала, как тяжесть пробирает плечо до самого сердца.

Сделала шаг, потом ещё, земля заскрипела, чавкнула под ногами, вода медленно залила валенки до щиколоток — липкая, холодная, будто обнимала изнутри.

— Стой, — вдруг сказал Матвей, чуть громче, чем обычно. — Не туда.

— Что? — обернулась Кира, склонила голову.

— Там трясина, — махнул он рукой. — Левее иди, вдоль кустов.

Она обошла, шагнула в сторону, не глядя на него, только бросила через плечо.

— Спасибо.

— Да пожалуйста, — вздохнул он, но голос чуть дрогнул. — Только живой вернись.

Кира кивнула, даже не оглянувшись, шаг за шагом уходя в глухой, вязкий лес.

Комары не унимались, воздух дрожал, будто где-то совсем рядом собиралась гроза, и каждый шаг отзывался в груди тревогой — тяжёлой, липкой, но родной.

— Кира! — крикнул ей вслед Матвей, голос дрожал от тревоги, хотя старался держаться бодро. — Если не вернёшься к вечеру — я пойду искать!

— Не надо, — откликнулась она, даже не замедляя шаг, только чуть повернула голову, чтобы голос не потерялся в зарослях. — Второго утопленника деревня не вынесет.

— Да пошла ты! — вспылил он, голос сорвался, но тут же стих, и тише, уже почти ласково: — Береги себя, ведьма.

Кира улыбнулась краешком губ, так, чтобы никто не увидел.

Она пошла дальше, не оглядываясь, туда, где лес сжимался крепко, болото пахло и гнилью, и чем-то тёплым, прячущим в себе надежду, словно в самом его сердце жил кто-то, кто когда-то тоже мечтал выбраться отсюда.

Шаг за шагом вязкая земля засасывала ноги, хлюпала под сапогами, стонала, будто жалуясь на чужое присутствие. Корзина тянула плечо вниз, ремень врезался в кость, а спина ныла так, что дышать становилось труднее. Воздух стоял тяжёлый, прелый, будто его можно было зачерпнуть ладонью, оставить след на запястье.

— Твою мать… — выдохнула Кира сквозь зубы, когда очередной раз оступилась, нога ушла по щиколотку в ледяную жижу. — Опять в грязь.

Она присела, потянула за валенок, вытащила — вода хлынула с бока, чёрная, как нефть, плотная, отражающая в себе её лицо и тонкую полоску солнца между ветвей.

Тут же, слева, в кустах что-то прошелестело — не птица, тяжелей, осторожней. Кира вздрогнула, схватилась за нож, ладонь липкая, скользкая.

— Кто тут? — позвала, и в голосе дрожи не было, только усталость и досада.

Ответа не было. Только в глубине — короткий, сдавленный треск ветки, и странный, будто человеческий выдох — пых, будто кто-то проверил силу болота, не решаясь идти дальше.

Лес замер. Воздух давил на плечи, а тишина вдруг стала плотной, как стена.

— Если это зверь — иди мимо, — сказала Кира, стараясь придать голосу твёрдости, хотя в животе всё стянуло.

— А если человек? — отозвались из-за кустов, голос молодой, с хрипотцой.

— Тогда покажись, — спокойно бросила она, не пряча ножа.

Из-за сосен вышел парень, худой, чуть сутулый, волосы мокрые, прилипли ко лбу. В руках держал корявую палку, будто копьё, смотрел пристально, с опаской.

— Чего орёшь? Лес не твой, — сказал он насмешливо, губы дёрнулись.

— Я и не кричала, — спокойно парировала Кира, чуть приподняв подбородок.

— А нож зачем вытащила? — парень прищурился, разглядывая её руки.

— На комаров, — ответила она просто.

— Ага, на комаров ножом, — фыркнул он, усмехнулся, будто это была лучшая шутка дня. — Небось опять травы ищешь?

— Ищу, — кивнула Кира, корзина на плече качнулась сильнее.

— Говорят, ты с болотом разговариваешь, — парень почесал затылок, прислонился к стволу.

— Говорят, — согласилась она. — А ты веришь?

— Я не знаю, — честно признался он. — Болото, может, и отвечает кому… Только ты-то зачем сюда? Сдохнуть хочешь?

— Работать, — коротко сказала Кира, и по голосу было ясно: спорить не станет.

— Работать? — усмехнулся, ткнул палкой в её корзину. — Ради вот этого?

— Ради людей, — отозвалась она, чуть сжав ремень.

— Людей? — он усмехнулся, скривил губы. — Тех, что тебя ведьмой зовут?

— Хоть ведьмой, лишь бы не померли, — спокойно сказала она, глядя куда-то мимо его плеча.

— Эх ты, — качнул головой парень. — Сама себе яму роешь.

— Знаю, — ответила Кира, взгляд был твёрдым, коротким. — Но корни сами не вылезут.

Он присел рядом, молча выдернул багульник, поднёс к лицу, понюхал и сморщился — запах был тяжёлый, кислый, болото лезло в нос.

— Воняет, — сказал он, поморщившись, выбросил ветку.

— Лечит, — бросила Кира спокойно, не обиделась.

— Так же, как и ты? — прищурился он, не отпуская, хотел поймать на слове.

Она посмотрела остро, с усталостью, как глядели люди, которые слишком много знали о боли.

— Хочешь помочь — держи корзину, — коротко бросила Кира, снимая ремень с плеча. — Не хочешь — не мешай.

— Да держу я, держу, — проворчал парень, взял корзину, взвесил на руке. — Тяжелая, зараза.

— Зараза — не корзина, — отрезала она, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — А равнодушие.

Он хмыкнул, но в глазах мелькнуло уважение.

— Слыхал я, как ты умничаешь, — заметил, усмехаясь. — Староста говорил, что у тебя язык — как нож.

— Так пусть не лезет под лезвие, — спокойно бросила Кира.

— Не боишься так говорить? — спросил он, присматриваясь, будто впервые увидел в ней что-то настоящее.

— Устала бояться, — честно сказала она, стряхнула грязь с руки.

Он вгляделся пристальней, заметил — лицо в земле, глаза усталые, под веками краснота, губы потрескались.

— Ты не отсюда, — сказал вдруг, тихо, словно не для неё, а для себя. — Видно сразу.

— Поздно это понимать, — ответила Кира, отвернувшись.

— А что, если уйти хочешь? — спросил он, почти шёпотом.

— Куда? — отозвалась она спокойно. — Назад дороги нет. Вперёд — болото.

— И всё же идёшь, — парень вздохнул, посмотрел на тропу.

— Потому что кто-то должен, — просто ответила она, наклоняясь к кусту.

— А кто велел? — спросил он, будто хотел поймать её на слове.

— Никто. Я сама, — сказала Кира, и в голосе прозвучала твёрдость, от которой не бывает отговорок.

Он задумался, помолчал, переступил с ноги на ногу, потом вдруг сказал.

— Странная ты.

— Зато живая, — усмехнулась Кира, поднимая палку.

— Пока, — кивнул он, и взгляд у него был тревожный, будто за неё.

— Пока, — тихо повторила она, взгляд короткий, цепкий. — А ты чего сюда забрёл?

— Ловушку проверяю, — сказал парень. — Белку хотел поймать.

— А поймал ведьму, — усмехнулась она, и впервые за день улыбка задержалась на губах.

Он усмехнулся в ответ, по-своему, по-мальчишески, и в этом смехе было что-то лёгкое, человеческое, будто болото на миг стало чуть светлее.

— Ведьмы вкуснее белки, — с показной бравадой сказал Лавр, но в глазах мелькнуло что-то неуверенное, будто ждал, что она обидится или испугается.

— Попробуй, — тихо ответила Кира, и слова прозвучали не как угроза, а как усталый вызов, без злости.

Он переминался с ноги на ногу, будто забыл, что хотел сказать, потом вдруг сник, сбросил насмешку, голос стал тише, искренней:

— Ладно. Не держи зла. Просто люди тут… простые. Глупые.

— Я знаю, — Кира выпрямилась, не отвела взгляда.

— И всё равно для них стараешься?

— Да, — коротко, без оправданий.

— Почему? — удивился он, почти растерянно.

— Потому что если перестану — стану, как они, — спокойно произнесла она, и в словах не было ни гордости, ни обиды.

Он кивнул, глянул через плечо — в сторону, где между деревьев виднелись крыши, тонкая нить дыма.

— Тебе бы бежать отсюда, пока не поздно, — сказал он негромко.

— Поздно уже, — ответила Кира, с горькой уверенностью.

— Совсем?

— Совсем, — повторила она, даже не пожав плечами.

Они стояли молча, комары сновали между лицами, лес гудел, воздух звенел, будто время само задержало дыхание.

— Ладно, — сказал он наконец. — До деревни дойдёшь — скажи, что видел тебя. Чтобы не искали.

— Искать не будут, — чуть улыбнулась Кира, но усталость сквозила в каждом слове.

— Всё равно скажи, — упрямо повторил Лавр.

Она кивнула, подняла глаза, задержала взгляд.

— Как тебя зовут? — спросила она вдруг.

— Лавр, — ответил он неохотно, будто стеснялся.

— Странное имя.

— Зато настоящее, — ответил он чуть твёрже. — А тебя?

— Кира.

— Не слышал такого.

— И не услышишь, — сказала она, глядя в сторону.

Он пожал плечами, отвернулся, уже шагнул в заросли, но вдруг обернулся, будто что-то вспомнил:

— Там, за кочками, тропа суше. Левее держись, не провалишься.

— Спасибо.

— Не за спасибо. Просто не хочу потом тебя вытаскивать.

— Всё равно спасибо, — тихо повторила она.

Лавр не ответил, исчез между деревьями так, будто растворился в тени, оставив только шорох и лёгкий след в сыром воздухе.

Кира осталась одна. Торф под ногами шевелился, поднимался, будто дышал, а запах багульника накрыл её тяжёлой, вязкой волной. На миг закружилась голова.