Часть 2. Терем. Глава 16. Золотая клетка на Горе
Киев гудел — глухо, вязко, как живое тело, полное дыма и голосов. Воздух стоял тяжёлый, давящий: пахло гарью, мокрой шерстью, дегтем, потом, хлебом, что пригорал где-то в печах, и сыростью от реки, тянущей снизу ледяным дыханием. В этом воздухе нельзя было дышать — только глотать его, будто грязь.
Кира едва держалась на ногах. Сапоги скользили по неровному настилу, доски были склизкие, почерневшие от дождя и помоев, и каждый шаг отдавался болью в коленях, тупой, упрямой, будто что-то ломалось внутри. Верёвки на запястьях распухли, пропитались кровью, кожа под ними содрана до живого, липла к мокрой ткани, и каждый рывок отзывался жгучим, резким уколом.
— Быстрей давай! — рявкнул один из стражей, дёргая её вперёд, словно зверя, которого ведут на торг. — Не в гости идёшь!
Она споткнулась, оступилась, чуть не рухнула лицом прямо в грязь. Второй, не замедлив шага, толкнул её в спину.
— Осторожней ты, — сказал первый, ухмыльнувшись. — Княжичу с синяками не покажешь.
— Да хоть с синяками, — лениво ответил второй, не глядя. — Ему не красоту смотреть.
— А ты откуда знаешь, что ему смотреть?
— А ты, значит, знаешь?
— Заткнитесь оба, — прошипела Кира, почти не своим голосом, и остановилась.
Стражник, что шёл ближе, на миг замер, потом хохотнул низко, коротко:
— Слышь, она ещё и говорить умеет.
— Ещё бы и кусалась, — добавил другой, хрипло усмехаясь. — Совсем бы как зверь была.
— Может, и кусаюсь, — выдохнула она, глядя на него снизу вверх, глаза её горели мутным блеском.
— Попробуй, — сказал первый, склоняясь ближе, почти касаясь её волос. Изо рта у него пахло мёдом и луком, этот запах был тёплый, тяжёлый, мерзкий. — Только зубы потом собирать будешь.
— Сказано же — не трогай её, — рявкнул сзади старший, хриплый голос с металлической усталостью. — Князь сам велел живую доставить.
— Да я и не трогаю, — отозвался тот, отступая, но не сразу. — Просто… любопытно.
— Любопытство у тебя до поры, — резко оборвал старший. — Шагай давай, нечего языком чесать.
Они снова потащили её вперёд. Город поднимался по склону, и чем выше — тем гуще становился дым, крепче вонь. Улица шла вверх, скользкая, слякотная, доски под ногами пропитаны чем‑то жирным, между ними сочилась тёмная жижа. Каждый шаг звучал шлепком, как по мясу.
По сторонам теснились дома — бревенчатые, с кривыми крышами, из щелей тянуло холодом и запахом хвороста. Где‑то за плетнём хлопали дверцы, визжали свиньи, лаяли собаки. Из-за оград выглядывали дети — в рваных рубахах, с испачканными лицами; один, не выдержав, швырнул комок грязи, попал ей в плечо, и рассмеялся тонко, зло.
— Глянь, вон, баба какая! — крикнул кто-то из‑за забора, и смех прокатился вслед, как камень по льду.
Кира не обернулась. Она шла, стиснув зубы, почти не чувствуя ног. Всё вокруг расплывалось в сером, мокром мареве — Киев жил, ревел, дышал, а она двигалась внутри него, как тень, чужая, бесправная, словно уже не человек, а кусок будущего, принесённый сюда силой.
— Ведьма! — крикнул мальчишка из-за плетня, и голос его резанул по сырому воздуху, как камышовый нож.
— Ведьма! Ведьма! — подхватили другие, их визг был тонкий, пронзительный, будто сам город радовался чужой беде.
— Да чтоб вас, — процедил один из стражей, бросив на детей тяжёлый взгляд. — Всё слышат, всё повторяют. Ни воли, ни ума.
— Не ведьма я, — тихо сказала Кира, но слова эти тонули в шуме, в гвалте голосов, в реве живого города.
— А кто? — спросил старший, не поворачиваясь. — Знахарка, что ли? Или баба лесная?
— Врач, — едва слышно ответила она, скрипя горлом, в котором застряла пыль дороги.
— Кто? — удивился тот, сбавив шаг.
— Лечу людей, — глухо выдохнула Кира, с трудом выговаривая слова.
— Ну-ну, — усмехнулся старший. — Вон и князь у нас лечит — только мечом, — бросил с ухмылкой, и остальные засмеялись, будто это была старая, многократно повторённая шутка.
Они подошли к воротам. Дубовые створки высились прямо перед ними, обиты железом, тёмные, холодные, как скала. На щитах — клочья меха, узлы из тряпок, ремни, амулеты, кресты и кольца из меди; всё это дрожало на ветру, цеплялось друг за друга, звенело, будто мёртвые хотели говорить. От свежего дегтя щипало в горле, стоял едкий, приторный запах, будто варили смолу.
— Отворяйте! — крикнул старший, рывком подтягивая Кирy ближе к воротам.
Сверху, из-за бревенчатого частокола, послышался голос — сиплый, осторожный, как у человека, что слишком часто видел смерть:
— Кто такие?
— С дружины княжича! Ведём пленницу, — отозвался старший, не терпя возражений.
— Какую ещё пленницу? — не сразу спросили сверху.
— С болота.
— С болот-то? — в голосе засел страх, будто с болот шло только худшее. — А может, чума с ней?
— Да чтоб тебе! — выругался старший, сплюнул в грязь. — Приказ княжич давал лично. Хочешь, сам спроси — он за спиной твоей!
Сверху что-то скрипнуло, покатилось по бревнам. Тяжёлая задвижка упала, и ворота, заскрежетав, начали открываться — медленно, с глухим, долгим стоном.
Внутри оказалось хуже, чем снаружи. Воздух был густой, тёплый, липкий, как в кузне, где куют чужую судьбу. Здесь пахло всем сразу: свежим мясом, прокисшим пивом, острым дымом, конской мочой, человеческим потом. По двору ходили люди — кто с вёдрами, кто с медными котлами, кто тащил доски, другой ругался, махая руками, всё смешивалось, двигалось, бурлило в едином, тяжёлом гуле.
— С дороги! — крикнул старший, сипло, скомандовал чужим голосом. — Проход княжичу!
Никто не сдвинулся. Толпа была густая, тугая, как вязкая река — одни махали вёдрами, другие таскали доски, кто‑то ругался, и только после того, как стражник пнул ведро, вода с грязью расплескалась по ногам ближайшего паренька, все наконец отшатнулись. Парень хотел выругаться, уже потянулся за словом, но, увидев Кирины связанные руки, осёкся — рот приоткрылся, но голос так и не вышел.
— А это кто? — спросил он, и по двору пробежал шёпот.
— Да ведьма, говорят, — хмыкнул кто‑то из-за спины, не глядя, с ленцой в голосе.
— Не ведьма, — снова выдохнула Кира, но голос был слабый, едва слышный среди шума.
— Да хватит тебе, — резко оборвал стражник, дернув её сильнее, словно устал от этого чужого, непонятного упрямства. — Всё равно никто не слушает.
Он дёрнул её за руку, рывком, будто хотел разом вытащить наружу всю боль этого дня.
— Сюда, — бросил через плечо одному из младших. — В гридницу веди.
— А если княжича нет? — неуверенно спросил тот, теребя край рукава.
— Есть. Слышал — только что вернулся, — отрезал старший, не терпя лишних слов.
— С охоты? — шепнул кто‑то рядом, будто боялся, что слово разбудит опасность.
— Ага. С трофеями, — усмехнулся другой, держа в руках топор.
— Какими? — спросил парнишка, вытянув шею.
— С ней, вот, например, — и в этих словах было столько холодного, что стало ясно — спорить не о чем.
Кира подняла голову, тяжело, как будто вытаскивала её из ледяной воды. Ворота в глубине двора вели к деревянной лестнице, скользкой, с чёрными пятнами, под навесом тесно стояли трое. В центре — он.
Владимир опёрся на перила, рука сжала перчатку так крепко, что кожа побелела на костяшках. Лицо усталое, под глазами тени, в уголках рта сдержанная злость, но в глазах — не усталость даже, а жёсткая, выжженная внимательность, как у зверя, что всю ночь бежал и теперь не отпустит ни одной детали.
— Привели, — сказал старший, остановившись у подножия лестницы, где каждый ступень скрипел по‑старому, будто всё здесь знало цену чужих следов. — Как велено.
Владимир спустился на одну ступень, не спеша, рука всё так же сжимала перчатку. Тень от навеса легла ему на лицо, но глаза были видны — тяжёлые, уставшие, но твёрдые.
— Живая? — спросил он, не повышая голоса.
— Да, — коротко отозвался старший.
— Говорит?
— Да не замолкает, княжич, — ухмыльнулся тот. — Всё “не ведьма” да “врач”.
Владимир посмотрел на неё. Долго, внимательно — так, как смотрят на что-то, чего не ждёшь увидеть. В его взгляде не было жалости, только усталый, жёсткий интерес.
— Сними верёвки, — сказал он, будто отдавал приказ себе.
— А если… — начал стражник, неуверенно косясь на неё.
— Снимай, — перебил Владимир, и в его голосе было столько холода, что возразить стало невозможно.
Стражник подошёл ближе, вытащил нож. Лезвие быстро, почти бесшумно, рассекло пропитанные кровью волокна. Кира вздрогнула, когда верёвка впилась в кожу последний раз, и кровь сразу же хлынула к онемевшим пальцам.
— Подойди, — сказал Владимир, не сводя с неё глаз.
Она не двинулась, только оперлась на стену, дыхание тяжёлое, скользкое, будто в лёгких копился тот же дым, что и в городе.
— Я сказал — подойди, — повторил он, тихо, но так, что воздух вокруг сжался.
— Ноги... — прошептала она, не в силах поднять голос. — Не держат.
Он кивнул кому-то за спиной. Молодой дружинник вышел вперёд, шагнул резко, грубо подхватил её под локоть, и его рука была твёрдая, холодная, как камень.
— Осторожней, — сказал Владимир, не глядя на того, кто держал её. — Она не конь.
— А на болоте-то бегала как жеребёнок, — пробурчал тот, всё ещё не отпуская.
— Сказал же, — холодно повторил Владимир, чуть медленнее, — осторожней.
Кира подняла голову, смотря на него снизу вверх — сквозь боль, усталость и весь этот тяжёлый воздух Киева, где каждый взгляд был приговором, и каждое движение — ценой.
— Зачем я тебе? — голос Киры прозвучал хрипло, едва слышно, и в нём не было ни страха, ни просьбы, только усталое желание знать.
— А вот это я сам хочу узнать, — сказал Владимир спокойно, не отводя взгляда. — Сначала думал, ты шпионка. Потом — что безумная. А теперь… не знаю.
— Я просто собирала травы, — прошептала она, с трудом подбирая слова, будто они были острыми, резали изнутри.
— На болоте, одна? — удивился он, в голосе мелькнула насмешка, но не злая, а будто ему самому хотелось поверить.
— Там растёт калган, — сказала Кира. Губы пересохли, голос дрожал, но она не отводила взгляда.
— У нас в Киеве тоже травы растут, — заметил Владимир, и теперь голос его был не насмешливым, а тяжёлым, как свинец. — Только тех, кто без спросу собирает, — в яму кидают.
— Можешь и меня кинуть, — спокойно ответила она.
— Не спеши, — Владимир склонил голову, в голосе появилось что-то упрямое, мрачное. — Сначала я узнаю, кто ты.
Он шагнул ближе, и от него потянуло запахом мёда, дымом, будто тянулся за ним весь Киев со своими банями, очагами и железом.
— Говоришь, врач? — спросил он, глядя внимательно.
— Да, — выдохнула Кира.
— А меня вылечишь? — уголки губ его едва заметно дёрнулись.
— От чего? — спросила она, уже не надеясь ни на что.
Он усмехнулся, тихо, без радости.
— От скуки.
Она промолчала. В этот миг всё внутри сжалось, и даже боль ушла куда-то на край, осталась только пустота.
— Молчишь? Уже лучше, — сказал он. — Значит, не безумная.
— Я не игрушка, — ответила она, едва слышно, чтобы слышал только он.
— Посмотрим, — бросил Владимир, и в голосе его скользнула усталость, почти равнодушие. Он отвернулся. — Отведите её в хлев, пусть умоется. Потом ко мне.
— В хлев? — переспросил страж, будто не поверил.
— А что, в гриднице место ей готовишь? — резко, почти зло бросил Владимир. — В хлев. И чтоб не трогали.
Он повернулся, не взглянув больше ни на кого, и начал подниматься обратно по ступеням, скрипя досками. За спиной остался только тяжёлый воздух и чужие взгляды.
Кира стояла, опустив голову, чувствуя, как тело её тяжелеет, слух возвращается рывками: стук молотов, крики, звон железа, запах дегтя, влажная сырость — всё смешалось в единую, плотную пелену.
«Клетка, — подумала она, ощущая под кожей тяжесть. — Только теперь стены деревянные».
Страж дёрнул её за руку, потащил дальше, в густую темноту двора, где всё растворялось — и грязь, и боль, и город, и сама она.
— Пошла. Сказано — в хлев, — грубо рявкнул страж, не ослабляя хватки.
— Могу сама идти, — тихо, едва слышно, сказала Кира, не глядя ему в глаза.
— Можешь, — хмыкнул он, но руку не отпустил, будто был уверен: стоит ослабить — исчезнет, растворится в сырости этого двора. — Только без фокусов.
Хлев оказался за гридницей — низкая, полутёмная постройка с покосившейся крышей. В углу, в сизом пару, стояла корова, тяжело жуя сено; пахло молоком, навозом, тёплым, чуть сладким паром. На полках — разбросанная солома, в углах чёрные пятна от копыт, где-то в щелях шуршали мыши. Воду ей дали в деревянном ведре, скользком от времени.
— Быстрей давай, — подгонял второй страж, озираясь. — Княжич ждать не любит.
Кира умылась, осторожно натёрла запястья, пытаясь стереть хотя бы часть боли, сняла с лица грязь и кровь, смывала остатки дороги и страха. Вода в ведре сразу потемнела, стала мутной, коричневой.
— Всё, — сказала она, вытирая лицо рукавом. — Готова.
— Готова, — передразнил один, ухмыляясь криво. — К свадьбе, что ли?
— Замолчи, — бросил другой, зло, и подталкивая, вывел её обратно.
Снова повели к терему, по скользким доскам, сквозь гул двора. Внутри гридницы пахло горячим мёдом и горелым воском, по стенам метались тени от пляшущих лучин. На широкой лавке, укрытой ковром с потёртыми узорами, сидел Святослав — неподвижно, как скала, руки на коленях.
Он не поднялся, не кивнул, только перевёл взгляд — тяжёлый, внимательный, тёмный, в нём не было ни злости, ни усталости, только равнодушная настороженность.
— Это она? — спросил, не глядя на стража.
— Она, княже, — подтвердил тот.
— Веди ближе.
Кира шагнула вперёд. Половицы под ногой гулко скрипнули, будто жаловались на чужой вес.
— Гляди-ка, — негромко произнёс Святослав, обращаясь в сторону. — Малуша, смотри. Лицо не деревенское.
Из‑за занавеса вышла Малуша — связка ключей на поясе звякнула, голос её не прозвучал, только тень легла на лицо. Она подошла вплотную, остановилась, внимательно посмотрела, потом крепко, не спеша, взяла Кирy за подбородок — рука твёрдая, как у человека, привыкшего не жалеть ни себя, ни других.
— Грязь… — проговорила Малуша, вглядываясь пристально, будто старалась увидеть под слоем дорожной чёрноты нечто большее. — Но под грязью — кожа тонкая. Руки не совсем рабьи. Что делала?
— Лекарства, — выдохнула Кира, чувствуя, как холод скользит вдоль позвоночника, а в груди пусто.
— Что? — переспросила Малуша, на миг сжав пальцы сильнее.
— Травы. Отвар, мази, — выдохнула Кира, в голосе хрип, будто от старого дыма.
— Значит, знахарка, — сказала Малуша, отпустив её подбородок. Повернулась к князю, и в глазах мелькнуло что-то двусмысленное. — От таких и польза, и беда, княже.
Святослав кивнул, не сразу, как человек, привыкший считать каждое слово и не спешить с выводами.
— Откуда? — спросил он негромко.
— Из леса, княже, — ответил один из стражей. — У болота взяли. Владимир сам приказал.
— Сам? — Святослав взглянул на сына, медленно, тяжело, будто взвешивал не только слова, но и поступки.
— Сам, — отозвался Владимир, стоявший у стены, скрестив руки на груди. Лицо его было закрытое, но в голосе не дрогнуло ни звука. — Она не простая. Говорит как наши, но иначе. Знает травы. И не боится.
— Не боится, — повторил Святослав, медленно, с недобрым акцентом. — Это плохо. Люди должны бояться. Тогда слушаются.
Малуша усмехнулась, уголком губ, почти беззвучно.
— Или у неё разум тронулся, — добавила она, взглянув на Кирy с испытующей насмешкой. — У многих, кто в лесах живёт, сходит. С духами разговаривают.
Кира не выдержала:
— Не с духами, — сорвалось с её губ, коротко, резко. — С землёй.
Святослав приподнял бровь, в глазах его на миг вспыхнул интерес.
— С землёй?
— Я лечу, — тихо сказала Кира. — Болота знают, где жизнь, где смерть. Я чувствую это.
Святослав посмотрел на неё чуть дольше, чем следовало. В голосе не было ни насмешки, ни жалости, только хмурое недоверие.
— Говорит складно, — произнёс он, медленно, как будто прислушивался к каждому слову. — Но что толку от слов?
Он встал, шагнул ближе. От него пахло железом, конским потом, кожей и дымом, густо, так, что воздух стал тяжелее. Тень от него легла на Киру, как от стены.
— На кого работаешь? — голос Святослава прозвучал глухо, будто катился по полу, цепляясь за каждую тень в комнате.
— Ни на кого, — ответила Кира, и в голосе её не дрогнула ни одна нота.
— Не врёшь? — он смотрел внимательно, взгляд не отпускал.
— Нет, — выдохнула она.
— Врёшь, — сказал он спокойно, и тишина зазвенела. — Все врут, когда им страшно.
— А мне не страшно, — тихо сказала Кира.
— Тогда ты дура, — коротко бросил Святослав, с лёгкой тенью усмешки. Повернулся к Малуше: — Что скажешь?
— Оставить при людях нельзя, — ответила Малуша, не поднимая глаз. — Разговорная, умная. Такую лучше держать на виду.
— Значит, при тебе? — вскинул бровь Святослав.
— Нет, — медленно покачала головой Малуша. — При княжиче. Пусть сам разбирается.
— Опять баловать мальца хочешь? — нахмурился Святослав, хриплый голос стал жёстче. — Ему бы меч держать, а не баб.
— Учи, княже, делай, что хочешь, — ответила Малуша, тихо, но с таким упрямством, что в воздухе будто кольнуло. — Только гляди, чтоб жив остался. У этой в глазах — не просто страх. Ум там, холодный. Такого не купишь.
Святослав замолчал. В уголках рта дрогнула складка, то ли злость, то ли задумчивость. Потом коротко кивнул.
— Ладно. Сыну — пусть будет. Но чтоб слова мои помнил: бабы — беда. Даже такие.
Он сел обратно на лавку, медленно налил мёд в чарку, не глядя ни на кого, будто всё уже было решено.
— Всё, — бросил он, жестом отмахиваясь. — Забирай.
Владимир подошёл ближе, кивнул Кире — не как господин, а как тот, кто принял на себя долг.
— Пойдём, — сказал он негромко.
— Куда? — спросила Кира, голос едва слышен.
— Ко мне, — отрезал Владимир. — Теперь ты моя.
— Не твоя, — выдохнула она, подняв глаза, в которых стояла усталость, злость и что-то чужое.
Он прищурился, уголок губ едва заметно дёрнулся, будто смех застрял где-то внутри.
— Не спорь. Здесь не спорят. Здесь делают, что сказано.
Малуша тихо вздохнула, не отрывая взгляда от Киры, в её глазах отражался и страх, и предупреждение, и почти жалость.
— Слушай, девка, — сказала Малуша, и голос у неё стал вдруг старым, тяжёлым, как скрип половиц в пустом доме. — Если хочешь жить — не перечь. Хочешь умереть — перечь.
Кира взглянула ей в лицо, потом перевела взгляд на Святослава. В этом взгляде было всё — и усталость, и жёсткость, и какая-то тихая, отчаянная решимость.
— Я не вещь, — сказала она тихо, слова застряли в горле, еле выбрались наружу.
— Здесь все вещи, — ответил Святослав, не глядя ни на одну из них, только покачал чарку в руке. — Просто у одних цена выше.
Малуша медленно отвернулась, связка ключей глухо звякнула о пояс. Владимир шагнул ближе, молча, твёрдо взял Киру за локоть — его пальцы были холодные, цепкие, будто хотел напомнить: решено, выхода нет.
Он вывел её из гридницы, не оглядываясь, мимо лавок, через густой полумрак, где лучины плясали на стенах. Дверь за ними закрылась — и за спиной ещё долго гремели ключи, звенели кубки, доносился тяжёлый смех и звон голосов, а впереди уже не было ни свободы, ни дороги, только сырая ночь и гулкий холод большого дома.
Дверь захлопнули резко — как крышку сундука, в один удар, чтобы и не сомневалась: выход теперь только один, когда позовут. Глухой стук дерева отозвался в ушах, всё сразу потемнело. Только под порогом тонкая полоска света, где время от времени мелькали сапоги стражника. Он ходил туда-сюда, скрипел каблуком по доске, и этот скрип был хуже любого крика — короткий, злой, будто кто-то каждый раз напоминал, что путь наружу перекрыт.
Кира стояла, не решаясь сделать шаг, пока не почувствовала, что колени дрожат сами по себе, от холода и усталости.
— Эй, — позвал страж, даже не заглядывая внутрь, лениво. — Устроилась?
Она не ответила, только замерла, стараясь не шевелиться.
— Спрашиваю — слышишь? — повторил он, чуть громче.
— Слышу, — выдохнула Кира, язык прилип к нёбу.
— Ну и ладно. Сиди тихо. Без глупостей, — сказал он, как будто ставил невидимую решётку.
— А если… — голос у неё дрогнул. — Если мне нужно… воды?
— Завтра принесут, — неохотно буркнул он. — Терпи.
— А… туалет? — спросила она, но вопрос прозвучал неловко, как у ребёнка.
Он коротко хохотнул, в смехе его была открытая насмешка:
— Ну ты и чудная. Тут все так живут. Выдумала тоже.
— Я не… я не раба, — прошептала Кира, голос пропал на последнем слове.
— А кто? Княжья вещь — значит, раба, — сказал он, спокойно, без злобы, будто объяснял простую истину. — Сиди, пока не позовут.
Он отошёл. Шаги постепенно затихли в коридоре, исчезли совсем.
Кира медленно опустилась на лавку, и солома зашуршала под ней, запах плесени, старого пота и гнилой тряпицы вцепился в горло. Нащупала в темноте берестяной короб — в нём что-то шуршало, в углу торчали зерна, грязный комок ткани.
Сверху, сквозь потолок, донёсся глухой гул — тяжёлые шаги, размеренные, за ними — ещё одни, легче, почти невесомо. Потом раздался голос — мужской, знакомый, будто всплыл из той жизни, которая теперь казалась бесконечно далёкой.
— Я сказал — не трогать, — голос Владимира прозвучал за дверью глухо, безразлично, но с той жёсткой уверенностью, от которой у всех внутри всё съёживается.
— Да кто трогает, княжич, — ответил кто-то вполголоса, торопливо, будто оправдываясь. — Мы ж сторожим.
— Сторожите — молча, — отрезал Владимир.
Потом — короткая пауза, тяжёлый звук захлопывающейся двери. Всё стихло, в воздухе осталась только эта вязкая тишина, похожая на сырую вату, где даже собственное дыхание кажется чужим.
Кира зажала уши ладонями, чтобы хоть на миг оградиться от этой давящей темноты, но всё внутри всё равно дрожало. Хотелось пить, хотелось что-нибудь сказать, просто услышать рядом живого человека, чей голос не был бы командой или угрозой.
За стеной послышалось лёгкое шуршание, ровное, убаюкивающее, как дыхание спящего животного. Кто-то тихо прял — веретено скрипело, нить жужжала, уходя в темноту.
— Эй, — прошептала Кира, глухо, почти на выдохе. — Эй, кто там?
Ответа не было. Только то же, неумолимое жужжание нити — тонкое, ритмичное, будто время моталось на чужую катушку.
— Пожалуйста, — сказала она чуть громче. — Слышишь?
— Слышу, — наконец прозвучал женский голос, хриплый, усталый, будто прошёл через много зим. — Чего тебе?
— Я… просто… — Кира сбилась, не нашла слов. — Я не понимаю, где я.
— В тереме, — ответили ей просто, даже не удивляясь.
— Я знаю… но… почему здесь?
— Потому что не там, — коротко бросила женщина.
— Что?
— Не на дворе, не на костре, — объяснила та, будто отрубая каждое слово. — Значит, жива.
— А ты… ты рабыня?
— А кто ж ещё? — после короткой паузы. В голосе не было ни злости, ни жалости, только усталость и некая неизбывная данность. — Все мы тут.
— Ты давно здесь?
— С детства, — ответила она, и эти два слова прозвучали тяжелее всей ночи.
— И не уходила?
— Куда? — усмехнулась женщина глухо, почти как собака скалится, когда знает, что цепь не отпустит. — Тут стены да лес. Уйдёшь — волки сожрут. Не уйдёшь — люди. Разница невелика.
Кира молчала. В этой тишине между ними разросся холод, густой, как ночной воздух, в котором чужая жизнь слышится только через жужжание веретена.
— А ты кто такая? — спросила женщина за стеной. Голос её стал чуть мягче, но в нём всё равно звенело недоверие. — Слышно, не из наших. Говоришь странно.
— Я… не знаю, — ответила Кира. Горло пересохло, каждое слово давалось с трудом. — Просто оказалась здесь.
— Никто просто не оказывается, — сказала та после короткой паузы, в которой веретено продолжало жужжать. — Или тебя продали, или наказали.
— Никто не продавал, — тихо сказала Кира.
— Тогда наказали, — уверенно произнесла женщина. — Все думают, что у княжича мягкое сердце. А оно у него каменное.
— Он… — Кира сглотнула, будто слова могли застрять где-то в груди. — Он меня не бил.
— Пока, — отозвалась женщина, и веретено снова зашуршало, плавно, убаюкивающе, будто сама жизнь там, за стеной, текла по своей старой привычке — прясть и ждать.
Сверху вдруг послышались шаги. Медленные, тяжёлые, словно кто-то нарочно давил каждой ступнёй, проверяя, услышат ли его. Половицы застонали под сапогом. Кира вжалась в стену, прижала руки к груди.
— Спишь? — голос Владимира, глухой, но отчётливый, пробился сквозь доски.
Она не ответила.
— Слышу, что не спишь, — сказал он, тише, но ближе.
— Что вам нужно? — спросила Кира, и голос прозвучал почти спокойно.
— Посмотреть, — коротко ответил он.
— На что?
— На то, что моё.
— Я не вещь, — сказала она, едва дыша.
— Все так говорят, — усмехнулся он, — потом привыкают.
— Я не привыкну.
Он тихо засмеялся — коротко, без радости.
— Посмотрим.
Мгновение тишины. Потом глухой удар — кулак опустился в стену прямо над её головой, доски дрогнули, посыпалась пыль.
— Не бойся, — сказал он, не громко, почти устало. — Если не дерёшься — жить будешь.
— Я не боюсь, — прошептала она.
— Значит, врёшь, — ответил он, и шаги снова пошли — прочь, всё дальше, глухо, размеренно.
Кира долго сидела, не двигаясь. Деревянная лавка холодила тело, воздух был густой, влажный, пах прелой соломой. Под пальцами — что-то тонкое. Она нащупала в кармане стебель сухой травы, зверобой, сжала его между пальцами.
«Хоть что-то моё, — подумала она, чувствуя, как в груди чуть дрогнула тёплая искра. — Одно осталось».
Снаружи за стеной завыл ветер, в щели тянуло снегом — мелким, колючим. А сверху, где-то прямо над ней, снова прошёл кто-то — медленно, тяжело, как будто проверяя, жива ли она ещё.