Глава 19. Взгляд Малуши
Рабыня повела Киру по узкому, тёмному проходу, где пахло прогорклым маслом и пылью, и кивнула на низкую дверь, обитую досками.
— Иди. Тиуна ждёт, — шепнула она, почти не глядя в глаза, исчезла в тени.
Кира вошла. Воздух в комнате был тяжёлый, чуть сладковатый — запах мёда смешивался с пряной горечью трав. В углу жужжало веретено, девушки сидели рядком, молча, глядя в пол, их лица будто стёрлись, только длинные тени от их спин ползли по стенам. Они работали так ровно и тихо, что казались частью мебели, частью этого приглушённого мира.
Малуша сидела на лавке, перебирала крупу — зерно за зерном, ловко, терпеливо. На ней была простая тёмная рубаха, волосы убраны под платок, лицо спокойное, невыразительное, будто и не случилось ничего особенного. Только глаза задержались на Кире чуть дольше обычного.
— Садись, — сказала она негромко, не поднимаясь.
Кира опустилась на край лавки, руки скользнули по шершавому дереву. Спина, колени, плечи ныло от усталости, но она старалась не выдать этого.
— Пей, — сказала Малуша, придвигая к ней глиняную чашу. — Сбитень. Тёплый. Помогает.
Кира колебалась, но взяла, сделала глоток. Горячий сбитень обжёг язык, чуть не обжёг горло — сладко, горько, пряно.
— Не боишься, что отравлю? — спросила Малуша, перебирая крупу, не поднимая взгляда.
— Зачем бы вам? — ответила Кира. В голосе не было ни вызова, ни страха, только усталость.
— Разное бывает, — усмехнулась Малуша, губы чуть дрогнули. — Лекарка ведь. Знаешь, как бывает.
— Я не лекарка. Я... я просто немного умею, — тихо сказала Кира, сжимая чашу в ладонях.
— Немного, — повторила Малуша, будто взвешивая на весах. — А руку княжичу лечила как? Немного?
— Случайно получилось, — выдохнула Кира.
— Случайно? — Малуша подняла бровь, взгляд стал колким. — Случайно живёшь, случайно лечишь. Случайно слова подбираешь. Случайная девка, значит.
Кира крепче сжала чашу, горячая керамика чуть обожгла пальцы. Молчала, не зная, что ещё сказать, потому что в каждой фразе Малуши было что-то, что нельзя было опровергнуть или оправдать.
— Я издалека, — тихо сказала Кира, и голос у неё был уже неуверенный, будто она сама не до конца верила в слова. — Из деревни под Переяславлем.
— Под каким? — перебила Малуша сразу, не давая подумать. — Под ближним или дальним?
— Ближним, — ответила Кира быстро, даже слишком быстро.
— Там лес или поле? — не отпуская, продолжила Малуша.
— Поле, — выдохнула Кира.
— Врёшь, — сказала Малуша спокойно, даже без удивления. — Под ближним — болото.
Кира опустила глаза, губы дрогнули.
— Не помню, — пробормотала она.
— Конечно, не помнишь, — усмехнулась Малуша, но взгляд оставался холодным, колючим. — А отец кто был?
— Пахарь, — сказала Кира, сжимая пальцы вокруг чаши, будто боялась уронить.
— Пахарь, — повторила Малуша, пересыпая крупу из ладони в ладонь, смотрела на зерно, будто искала в нём ответ. — Крепкий, небось. Пил?
— Нет, — тихо ответила Кира.
— Все пьют, — сказала Малуша. — И твой пил. Только скажи.
— Нет, — повторила Кира, упрямо. — Он... рано умер.
— А мать? — коротко спросила Малуша.
— Тоже, — едва слышно.
— И кто ж тебя кормил? — чуть смягчилась Малуша.
— Бабка. Повитуха.
— А имя у бабки было? — спросила она, внимательно следя за Кира.
— Агафья, — выдохнула Кира, и только после этого поняла, как звучит её голос: будто от чужого лица.
— А по отцу? — быстро, жёстко, будто ловила на ошибке.
Кира замялась. Руки похолодели, сбитень в чаше перестал греть.
— Не помню, — выдохнула Кира, плечи её ссутулились, пальцы сжали чашу крепче.
— Не помнишь, — повторила Малуша, выдохнула медленно, словно взвешивала каждую Кирино «не помню» на ладони. — У тебя много, вижу, не помнится.
Она взяла горсть крупы, бросила в корыто — зёрна стукнули глухо, как дождь по крыше, но ни одна не откатилась в сторону.
— А травы-то где учила? У той бабки?
— Да, — ответила Кира, глядя в пол.
— А чернобыльник от чего прикладывать?
— От лихорадки, — сказала Кира, чуть уверенней.
— От какой?
— От... горячей, — на миг запнулась, но ответила.
— От горячей? — Малуша хмыкнула, уголок губ дрогнул. — Бывает и холодная.
— Я знаю, — тихо ответила Кира, всё же не поднимая глаз.
— А при холодной что даёшь?
— Полынь, — сказала Кира, но после вопроса Малуши чуть замешкалась.
— Горькую или чёрную?
Ответа не было. Тишина повисла, только веретено в углу жужжало, будто кто-то скреб лезвием по камню.
— Молчи? — спросила Малуша, не осуждая, а будто подтверждая свои мысли. — А ведь должна знать. Если училась.
— Не всё помню, — Кира тихо, с трудом выдавила из себя.
— Конечно, — с короткой усмешкой кивнула Малуша, и вдруг наклонилась вперёд, взглянула пристально. — А читать умеешь?
Кира вздрогнула — будто что-то острое кольнуло между лопаток.
— Нет, — ответила Кира, пытаясь не выдать дрожи в голосе.
— Точно? — голос Малуши стал чуть мягче, но за этой мягкостью чувствовалась сталь, опыт многих лет. — А то греки говорят, ты на их черты глядела, будто понимаешь.
— Я... я просто смотрела, — Кира сглотнула, чувствуя, как пересыхает горло.
— Просто, — повторила Малуша, ни тени доверия.
— Я не умею читать, — чуть громче, упрямо, будто хотелось выдавить из себя эту ложь силой.
— Не умеешь, — медленно кивнула Малуша. — А слова твои какие‑то… не те. Не здешние.
— Я... выросла не здесь, — пробормотала Кира, глядя в пол.
— Где ж?
— У бабки…
— У бабки, — перебила Малуша, уже почти с усталостью. — Вижу. Всё у бабки. И трава от бабки, и слова от бабки, и память у бабки осталась.
Она поднялась с лавки, подошла ближе. Девушки у прялок чуть замедлили движение рук, не отрывая взгляда от своих нитей, но в комнате будто стало теснее.
— Смотри на меня, — тихо сказала Малуша.
Кира подняла глаза, стараясь не отступить — взгляд Малуши был глубоким, внимательным, холодным, будто она искала что‑то у неё под кожей.
— Не бойся, — произнесла Малуша тем же мягким голосом, в котором всё равно чувствовалась власть. — Я ведь не кусаюсь.
— Я не боюсь, — соврала Кира, чувствуя, как сжимается горло.
— Хорошо, — чуть улыбнулась Малуша. — А теперь скажи — что ты сделала княжичу, когда лечила руку?
— Очистила, — сказала Кира, руки сжались крепче на чаше.
— Чем?
— Уксусом.
— Где взяла уксус?
— У грека.
— У грека, — повторила Малуша, всматриваясь в неё пристальнее. — А грек тебе дал просто так?
— Он... не видел, — выдохнула Кира.
— Украла, значит.
— Нет. Я взяла немного. Потом вернула.
— Вернула, — повторила Малуша, чуть усмехнувшись. — Всё возвращаешь, вижу. И слова, и травы, и чужое добро. Только прошлое не возвращаешь.
Пауза повисла, тяжёлая, вязкая. Слышно было, как где‑то капает воск со свечи — ровно, упрямо, как время.
— Скажи, — произнесла Малуша, подбрасывая крупу в ладони, — ты что умеешь ещё? Кроме трав?
— Шить, — тихо сказала Кира, глядя в край лавки.
— И всё? — спросила Малуша, не отрывая взгляда от зерна.
— Да, — ответила Кира, упрямо, будто сама себе не верила.
— А лечить мужика от ссоры умеешь? — спросила Малуша неожиданно.
Кира не поняла, посмотрела вопросительно.
— Что?
— Чтобы не ругался, не бил. Есть травы такие, — пояснила Малуша, голос стал почти ласковым.
— Нет, — выдохнула Кира. — Не знаю таких.
— Значит, не знаешь самого нужного, — с усмешкой подытожила Малуша и снова села на лавку, перебирая крупу медленно, задумчиво. — У нас мужики-то как? Один день ласков, другой — словно беса в него впустили. Тут без травы не обойдёшься.
Кира молчала, опустила взгляд, сжимая подол рубахи так, что костяшки побелели.
— Ну ладно, — наконец сказала Малуша. — Не всех бабкам учат по уму. Некоторые только листья сушат да шепчут что-то. А у вас, говоришь, деревня какая?
— Под Переяславлем, — тихо повторила Кира.
— Под Переяславлем, — кивнула Малуша, будто для себя, — а река у вас там какая течёт?
Кира не сразу поняла, что вопрос не просто так. Молчала, стараясь вспомнить хоть что-то, что бы могло прозвучать правдой. Сердце заколотилось сильнее.
— Большая, — сказала Кира, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Широкая...
— Широкая, — повторила Малуша медленно, будто перетирая каждое слово сквозь зубы. — Как Днепр, что ли?
— Ну... да, может быть, как Днепр, — неуверенно пробормотала Кира, глотая слюну, чтобы не выдать волнения.
— Рыбу ловите? — неотрывно спросила Малуша, не сводя глаз.
— Ловят, — выдохнула Кира, и это было уже просто словом, спасательным кругом.
— А плотины там есть? — чуть тише спросила Малуша, будто невзначай.
— Есть, — вырвалось у Киры, не подумав. — Большие... с мостами...
Пальцы Малуши остановились, зерно рассыпалось по корыту с глухим, неровным стуком.
— Плотины, говоришь? — медленно повторила она, теперь каждое слово тянулось вязко, с паузой.
Кира моргнула, как будто не расслышала, но молчание давило сильнее, чем любой окрик.
— Я... — начала она, но слова застряли в горле.
— Что — ты? — тихо спросила Малуша, и взгляд стал острым, цепким, как игла в пальцах. — Какие такие плотины?
— Ну... я не знаю... так у нас называют... запруды, наверное, — быстро проговорила Кира, едва не запнувшись на слове. — Чтобы воду держать.
— Запруды, — повторила Малуша, не отводя глаз. — А мосты при чём?
— Так... через воду... — Кира сглотнула, взгляд метнулся к полу. — Чтобы переходить.
— Через запруду? — уточнила Малуша, и голос стал чуть тише, будто она проверяла, дрогнет ли что‑то в Кирином лице.
— Ну... — Кира замялась, в голове путая все слова, ища хоть какую‑то спасительную правду. — Я... не помню точно.
— Не помнишь, — тихо сказала Малуша, кивнув, как будто уже знала ответ заранее. — А говоришь, большая.
— Большая, — прошептала Кира.
— Широкая, — добавила Малуша, перекладывая горошины с одной ладони на другую. — С плотинами. С мостами.
Кира опустила глаза, чувствуя, как под ногами будто разливается холод — тяжёлый, вязкий, похожий на тот, что был ночью на земляном полу.
— Может, я не так сказала, — попыталась оправдаться Кира, но голос прозвучал слишком тихо, чтобы всерьёз возразить.
— Может, — почти мягко повторила Малуша, как будто подыгрывала. — Может, и не так.
Она вытащила из корыта пригоршню зерна, стала медленно пересыпать его из ладони в ладонь, наблюдая за каждым зернышком.
— Слова у тебя чудные, — проговорила наконец, не глядя прямо, будто задумалась вслух. — Не как у здешних. То травы называешь непонятно, то реки с мостами…
— Я стараюсь говорить, как могу, — тихо сказала Кира, но на последних словах чуть дрогнула.
— Как можешь, — кивнула Малуша, взгляд на миг стал мягче, почти усталый. — Видно.
Пауза. За окном затрещал ветер, а в комнате всё так же размеренно стучало веретено, отбивая свой глухой счёт времени.
— А скажи, — вдруг обронила Малуша, будто между делом, — вода у вас зимой замерзает?
— Да, — быстро ответила Кира. — Всегда.
— Всегда? — переспросила Малуша, прищурившись. — А течёт всё равно?
— Нет… останавливается, — выдохнула Кира, нервно теребя край рукава.
— Значит, и плотины, и мосты стоят?
— Да… — начала Кира, но тут же осеклась. — То есть… не знаю.
— Не знаешь, — повторила Малуша, голос её стал твёрже. — А говоришь, видела.
— Давно это было, — глухо выдохнула Кира, чувствуя, как неуверенность накрывает её, будто холодная вода.
— Понятно, — тихо отозвалась Малуша. — Давно.
Она медленно отложила корыто с крупой, вытерла ладони о подол, и на мгновение в комнате стало так тихо, будто ни одна из девушек за прялками не дышала.
— Умная ты, — сказала Малуша, не отводя взгляда, будто пыталась разглядеть не только лицо, но и то, что за ним скрыто. — Много знаешь. Слишком много.
— Я... не хотела... — Кира вскинула глаза, в голосе мелькнуло отчаяние. — Я не...
— Не хотела говорить, да сказала, — перебила Малуша жёстко. — Слово — оно живое. Изо рта вылетело — не поймаешь.
Она встала, обошла стол, словно невзначай, но в каждом её шаге чувствовалась сила. Тени на стенах качнулись, словно за ней двигалось что-то ещё, старое и неусыпное.
— Знаешь, что я думаю? — спросила она, остановившись совсем близко.
Кира промолчала, дыхание стало коротким, неровным.
— Думаю, ты не просто девка из деревни. Слишком ты глядишь странно, слова выбираешь осторожно. Не от бедности это. От страха.
— Нет, — выдохнула Кира, — я правда из деревни.
— С плотинами, — не без иронии добавила Малуша.
Кира опустила голову, почувствовав, как щеки снова горят.
— Я не то имела в виду.
— Я верю, — произнесла Малуша, и в этом «верю» слышалась угроза, почти как обещание. — Конечно, верю.
Она подошла почти вплотную. Запах трав, воска, горячей глины стал густым, душным, как перед грозой.
— Только ты, девка, помни, — произнесла она негромко, глядя в упор. — Здесь слово не просто звук. Оно след оставляет. Ты говоришь — я слушаю. Потом придумаю, где этот след найдётся.
Кира выдавила из себя:
— Я не хотела.
— Никто не хочет, — ответила Малуша спокойно, но в её голосе было что-то, от чего по спине бежал холодок. — Всё выходит само.
Она отступила, махнула рукой, будто отпуская на волю:
— Иди. Завтра княжич позовёт — смотри, чтобы опять не заговорилась. А то потом не отмоешься ни мёдом, ни травой.
Кира поднялась, стараясь не показывать, как дрожат руки, и шагнула к двери.
— Ступай, — повторила Малуша, взглядом словно проводила её до порога. — Да и про мосты забудь. Здесь по воде ходят только боги.
Кира вышла, не оглядываясь, ступая осторожно, чтобы не споткнуться о собственную тень. За спиной осталась душная, вязкая тишина, и только в глубине комнаты долго ещё не раздавался ни один звук, пока Малуша, не шелохнувшись, смотрела на ладонь, где осталось несколько зёрнышок крупы, и наконец едва слышно прошептала:
— Плотины... мосты... Значит, не наша.
С того дня всё изменилось — едва заметно, как вода, начинающая медленно подтачивать берег.
К вечеру в тесную, полутёмную каморку, где Кира дремала, привалившись к стене, неслышно вошла молчаливая девка из поварни. В руках у неё была миска пшеничной каши, кусок белого, мягкого хлеба — свежий, с хрустящей коркой, и маленький горшочек густого золотого мёда. Хлеб был не чёрствый, не ржаной, а настоящий — такой здесь подавали только княжичу да тиуне.
— Это... не мне, — растерянно пробормотала Кира, глядя на угощение.
— Тебе, — коротко ответила девка, не задерживаясь. — Тиуна велела.
— Малуша? — Кира не поверила, даже привстала с лавки.
— А кто ж ещё, — бросила та с лёгкой усмешкой, будто это было очевидно.
Кира смотрела на еду: на круглый ломоть хлеба, на янтарный, тягучий мёд, на пар, поднимающийся от каши. Всё это выглядело неправдой, каким-то знаком, за которым скрывалась угроза.
— Сказала, чтоб ела вся, — добавила девка, окинув взглядом посуду. — До крошки.
— Зачем? — спросила Кира тихо, боясь услышать любой ответ.
— А кто её знает, — отмахнулась девка, и в голосе прозвучала усталость. — Сказано — делай.
Девка ушла, дверь закрылась, в комнате снова стало тихо, только запах хлеба висел в воздухе, тяжёлый и сладкий. Кира долго сидела, не притрагиваясь — рассматривала корку хлеба, тёмный мёд, будто в каждом была спрятана загадка, испытание или милость.
«Что это — милость? Проверка? Капкан?», — думала она, ломая хлеб на крошки. Ела медленно, не спеша, пробуя на вкус каждую ложку, будто яд.
Когда закончила, за окном уже серел рассвет. И почти сразу её снова позвали — на этот раз не к Малуше, а куда-то дальше, где воздух был прохладнее, где пахло древесиной и свежим хлебом, где начинался новый порядок жизни, к которому Кира пока не знала ни одного слова.
— Ты, — сказала старшая служанка у двери, в её голосе не было ни злобы, ни сочувствия — только усталый приказ. — За мной.
— Куда? — Кира поднялась, пытаясь хоть немного пригладить волосы, чтобы не выглядеть совсем убого.
— На двор, — коротко ответила та, не дожидаясь, пошла вперёд.
Морозный воздух полоснул по лицу, будто пытался выжечь всё, что осталось после ночи. Деревянный настил был скользким, по доскам текли пятна талой воды. Возле стены стояли два вёдра — одно с мутной водой, другое пустое — и щётка, толстая, выщербленная, рядом совок с ржавым ободком.
— Вот, — сказала служанка, показывая на дальние нужники у изгороди. — Вычерпывай, мой.
— Я... — начала было Кира, — но ведь вчера...
— Вчера ела сладко, — перебила та, в голосе появилась злая насмешка. — Сегодня будет горько.
— Это приказ? — спросила Кира, сжав руки в рукава.
— Само собой, — отмахнулась служанка.
— От кого? — глухо спросила Кира, не поднимая глаз.
— Угадай, — сказала служанка, ухмыльнувшись уголком рта, и ушла, даже не обернувшись.
Кира осталась одна, вокруг было пусто, только хрустел снег под ногами и тянуло смрадом. Запах стоял такой, что от него мутилось в голове, во рту пересохло. Она закатала рукава до локтей, подошла к вёдрам, зачерпнула первое, мокрое, тяжёлое, и начала выливать, скоблить, вычищать — стараясь не думать, не дышать глубже, делать всё быстро, механически, чтобы не думать о смысле этого труда.
Через полчаса она вытерла лоб рукавом, пальцы задубели, кожа покраснела от холода и грязи. В этот момент к ней подошла Малуша — медленно, не спеша, как будто никуда не торопилась.
— Работай, работай, — спокойно сказала Малуша, подойдя ближе. — Пол чистый должен быть.
Кира не подняла глаз, руки машинально скребли щёткой по доскам, по грязи, что намертво въелась в щели.
— Слышала, что сказала? — повторила Малуша.
— Слышала, — глухо ответила Кира, не останавливаясь.
— А не слышишь, — прозвучало чуть жёстче. Малуша наклонилась, ткнула пальцем в тёмное пятно у самой стены. — Вон там, под стенкой, не дочистила.
Кира молча взяла щётку, пошла туда, где указала. Руки дрожали, пальцы опухли от холода и воды.
— А то, небось, подумала — раз хлеб тебе дали, значит, теперь не тронут, — продолжила Малуша, шагнув вбок. — Не спеши радоваться. Тут не кормят просто так.
— Я не просила, — ответила Кира, едва слышно, будто оправдывалась сама перед собой.
— Просить не надо, — отмахнулась Малуша. — Здесь дают, чтобы смотреть, как берёшь.
Кира вытерла лоб рукавом, не переставая работать.
— Что вы хотите от меня? — спросила тихо, не оборачиваясь.
— Чтобы ты была как все, — сказала Малуша ровно. — А ты не умеешь. Всё делаешь тихо, будто не живёшь.
— Я стараюсь, — чуть громче сказала Кира, сжав щётку в ладони.
— Нет, — отрезала Малуша. Она наклонилась ближе, в голосе прозвучала угроза. — Ты притворяешься.
Кира подняла на неё взгляд — впервые за всё время. В глазах было упрямство, и что-то ещё, почти неуловимое.
— Я ничего не делаю, — проговорила она.
— Вот именно, — усмехнулась Малуша, — ничего. Ни злости, ни жалобы, ни страха настоящего. Как камень. А камень я тоже умею ломать.
— Мне нечего сказать, — ответила Кира, усталость звучала в каждом слове.
— А ты и не говори, — сказала Малуша, выпрямляясь. — Работай. Только смотри, не перепутай — сегодня тебе дали сладкое, завтра горькое. Не привыкай ни к тому, ни к другому.
— Вы... вы специально? — спросила Кира, не сдержавшись.
— Конечно, — с усмешкой ответила Малуша. — Чтобы знать, что ты за зверёк. С мёдом мягче, с грязью крепче? Проверим.
В воздухе повисло тяжёлое, вязкое молчание. Кира продолжала работать, а Малуша смотрела на неё пристально, как охотник на незнакомую дичь. Снег за забором скрипел, где-то хлопала дверь, пахло холодом и старой, въевшейся жизнью.
— Ешь, значит, мёд, — сказала Малуша, стоя уже в дверях, и голос её был обычным, без гнева, почти с интересом. — Пусть силы прибавит. Завтра снова помоешь.
— Сколько — завтра? — спросила Кира, не поднимая головы, голос едва держался.
— Пока я не скажу «достаточно», — отозвалась Малуша.
— Это наказание? — вырвалось у Киры.
— Это жизнь, — ответила та просто. — Здесь всё наказание.
Она повернулась, медленно пошла к выходу. Уже у двери задержалась и бросила через плечо:
— И не думай, что я злюсь. Мне просто интересно.
— Чем? — спросила Кира, сжимая щётку.
— Тобой, — сказала Малуша. — Потому что ты не похожа ни на одну из тех, кого я ломала раньше. — Она обернулась, в глазах не было ни злости, ни жалости, только тихая, напряжённая любознательность. — А значит, тебе будет труднее.
Она ушла, дверь хлопнула глухо.
Кира ещё долго стояла на коленях, опершись на щётку. Когда сил больше не осталось, медленно встала, вымыла последнюю доску. Руки дрожали, запах въелся в кожу, в волосы, даже в мысли.
Вечером пришла та же немая девка, принесла миску — горячая похлёбка, каша, кусочек яблока сверху. Кира не сразу взяла, глядела на еду, как на вопрос.
— Опять мне? — спросила она, не веря.
— Тиуна сказала — пусть не падёт духом, — с невидимой усмешкой ответила девка.
— А завтра? — спросила Кира.
— Завтра, может, снова вонючку, — пожала плечами та, и ушла быстро, будто боялась, что передумают.
Кира долго смотрела на кашу, размешивая ложкой так, что сверху соскочило яблоко.
«Если ем — значит, соглашаюсь. Если откажусь — обижу. И то, и другое — ловушка», — подумала она, и всё же взяла ложку, почувствовала на языке привкус детства, безопасности, но не позволила себе даже всплакнуть.
Снаружи мимо двери прошёл кто‑то, потом стало слышно, как за углом тихо переговариваются.
— Мёд она съест. Но в следующий раз — помойку. Пусть знает, что жизнь качается, как ведро на цепи. Пока не привыкнет.
— А если привыкнет? — спросил чужой, глухой голос.
— Тогда будет моя, — ответила Малуша, и в этих словах не было ни страха, ни сомнения. Только усталость человека, который слишком хорошо знает цену чужой покорности.