Глава 21. Диалог в тишине

Кира стояла у самой двери, обе ладони крепко вцепились в глиняную чашу. Над отваром клубился плотный пар, разносился по сеням терпкий, с горчинкой, запах трав — будто степь ночная шагнула в избу. Она, затаив дыхание, толкнула дверь плечом. Створка неохотно поддалась, скрипнула; внутрь хлынула полоска света, тут же потонувшая в темноте.

Внутри стоял духотливый мрак, такой вязкий, что казалось — воздух можно тронуть руками. Тепло било в лицо, тянуло с печи и от человеческого тела, будто вся изба дышала чьей-то болью.

Владимир сидел на лавке, полуголый, только штаны на бёдрах, тело блестит от пота в тусклом свете. Голова его была низко опущена, обе ладони крепко сжимали виски. Шея, напряжённая, изогнутая, тянула за собой жилистые плечи, на которых подрагивали и переливались капли пота. Вена на шее ходила ходуном, дрожала, будто и сама не справлялась с жаром, что жёг его изнутри.

— Кто там? — хрипло спросил он, не поднимая головы.

— Это я, — тихо ответила Кира. — Я принесла отвар.

— Ночью? — удивился он, всё ещё не глядя на неё.

— У тебя лихорадка, — объяснила она.

Он поднял глаза. Его зрачки были расширены, взгляд казался мутным, словно застланным дымкой.

— Я сам это вижу, — сказал он, но не двинулся с места. — Что за отвар?

— Калган с мёдом и багульник, — ответила она.

— От багульника пахнет болотом, — заметил он.

— Зато он снимет жар, — возразила Кира.

Он фыркнул, но протянул руку. Его пальцы дрожали, выдавая слабость.

Кира подошла ближе и поставила чашу на стол. Дерево скрипнуло под её рукой, и Владимир вздрогнул от звука.

— Тише, — прошептал он. — Голова гудит, как колокол.

— Пей, — сказала она.

Он взял чашу, понюхал отвар и поморщился.

— Горько будет? — спросил он.

— Да, — честно ответила она.

— Чёрт, — выдохнул он и сделал глоток. Его лицо исказилось, но он допил до конца.

Кира стояла рядом, наблюдая за его дыханием. Его грудь поднималась тяжело, неровно, с долгими паузами.

— Хочешь воды? — спросила она.

— Не надо, — ответил он, опираясь локтем на колено и ставя чашу обратно. — Горло всё равно горит, как огонь.

— У тебя сильный жар, — сказала она.

— А ты откуда знаешь? — спросил он, прищурившись.

— По глазам видно, — ответила она. — И кожа красная, как у ожога.

Он слабо усмехнулся, почти беззвучно, словно у него не осталось сил.

— Ты всё замечаешь, да? — сказал он.

— Это моя работа, — ответила Кира.

— Работа, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — А если я не хочу, чтобы ты работала надо мной?

— Тогда ты умрёшь, — сказала она.

Он посмотрел на неё долго, будто проверяя, врёт ли она.

— Тебе страшно? — спросил он.

— Нет, — ответила Кира.

— Врёшь, — сказал он.

— Немного страшно, — призналась она.

— Почему тогда пришла? — спросил он.

— Потому что никто больше не придёт, — ответила она.

Он отвёл взгляд и провёл рукой по лицу, словно стирая усталость.

— Все думают, что я сплю, — сказал он. — А я слышу, как они шепчутся под дверью. Говорят, что княжич болен, что его сглазили. Что ты.

— Что я ведьма? — подсказала Кира.

Он поднял голову, и в уголке его губ мелькнула тень улыбки.

— Так говорят, — подтвердил он.

— Пусть говорят, — сказала она.

— Тебе всё равно? — спросил он.

— Я привыкла, — ответила Кира.

— Быстро привыкла, — заметил он.

— Быстро учусь, — возразила она.

Он хмыкнул, затем схватился за виски, поморщившись от боли.

— Голова будто гвоздями пробита, — сказал он.

Кира подошла ближе, ступая на цыпочках, чтобы пол не скрипел.

— Можно посмотреть? — спросила она.

— Что? — переспросил он.

— Я проверю твой лоб, — пояснила она.

Он кивнул, не открывая глаз. Кира коснулась его лба тыльной стороной ладони. Кожа горела, словно раскалённый камень.

— Надо сбить жар, — сказала она.

— Чем? — спросил он.

— Холодной тряпкой, — ответила она.

— Делай, — сказал он.

Кира осторожно взяла кувшин с водой, склонилась к лохани, нашарила на полке грубую льняную тряпку. На ощупь она была жёсткая, пахла мылом и чем-то прелым. Кира опустила её в воду, подержала, выжала обеими руками так, что вода тонкой струйкой стекала обратно в кувшин.

Она подошла ближе к лавке, слыша, как половицы предательски скрипят под её шагами. Владимир всё так же сидел, не шелохнувшись, только грудь у него тяжело поднималась и опускалась, каждое дыхание резало тишину, словно он боролся за каждый глоток воздуха.

Кира опустилась на корточки рядом, медленно, чтобы не напугать. Осторожно приложила мокрую тряпку к его шее, чуть ниже уха. От ледяного прикосновения он резко вздрогнул, плечи его дрогнули, и по телу пробежала слабая судорога.

— Терпи, — сказала она.

— Я терплю, — ответил он. — Просто тряпка холодная.

— Так и должно быть, — пояснила Кира.

Наступила пауза. В углу потрескивали угли, их слабый свет дрожал на стенах.

— Ты не спишь ночами? — спросил он, не открывая глаз.

— Бывает, что не сплю, — ответила она.

— Думаешь обо мне? — спросил он.

— Думаю, как тебя вылечить, — сказала Кира.

— Лжёшь, — сказал он.

— Не лгу, — возразила она.

— Все лгут, — сказал он.

— Не все, — ответила Кира.

Он открыл глаза. Его взгляд был мутным, но цепким, словно он пытался разглядеть её мысли.

— Ты не боишься меня, да? — спросил он.

— Боюсь, — призналась она.

— А всё равно приходишь, — сказал он.

— Потому что иначе нельзя, — ответила Кира.

Он вздохнул тихо, словно сдаваясь.

— Ладно, делай, что хочешь, — сказал он.

Кира выжала тряпку, сменила её на новую. Её пальцы случайно коснулись его плеча — кожа была горячей и влажной.

Он чуть приподнял голову.

— Тяжело смотреть на меня, да? — спросил он.

— На что? — переспросила Кира.

— На меня, — сказал он. — Я не княжич сейчас, не герой. Жалкий.

— Я видела хуже, — ответила она.

— Где? — спросил он.

— Далеко, — сказала Кира.

Он усмехнулся, слабо, но искренне.

— Ты всегда так отвечаешь, будто не здесь живёшь, — сказал он.

— Может, и не живу, — ответила она.

Он снова закрыл глаза.

— Ты странная, — сказал он.

— Да, — согласилась Кира.

— И упёртая, — добавил он.

— Тоже да, — подтвердила она.

— Ладно, — сказал он, повернув голову и глядя на неё сбоку. — Если выживу, скажу Малуше, чтобы не трогала тебя.

— Это не нужно, — ответила Кира.

— Почему? — спросил он.

— Потому что она не поверит, если ты скажешь, — пояснила она.

Он усмехнулся, чуть шире.

— А ты поверишь, если я скажу, что мне жаль? — спросил он.

Кира замолчала, обдумывая его слова.

— Смотря чего тебе жаль, — ответила она.

— Что я сломал тебе жизнь, — сказал он.

— Никто её не ломал, — возразила Кира.

— Врёшь, — сказал он тихо, почти ласково. — Ты всегда врёшь, когда не хочешь плакать.

Кира отвернулась и сменила тряпку, стараясь не смотреть на него.

— Пей ещё отвара, — сказала она.

— Он горький, — пожаловался он.

— Потерпи, — ответила она.

Он взял чашу, сделал глоток и поморщился.

— Если я умру, ты будешь плакать? — спросил он.

— Нет, — ответила Кира.

— Опять врёшь, — сказал он.

— Я устану, а не заплачу, — пояснила она.

Он поставил чашу, обхватил голову руками и замолчал надолго.

— Не уходи пока, — сказал он наконец. — Здесь тихо, но страшно одному.

— Я посижу, — ответила Кира.

— Спасибо, — сказал он.

Она присела на лавку рядом, не глядя на него.

Пламя дрожало, отражаясь в его глазах. Дым медленно тянулся к потолку.

— Кира, — прошептал он, уже почти засыпая. — Если я умру, сожги меня чисто. Без песка. Только огонь.

Она ответила тихо:

— Ты не умрёшь.

Он не сказал ни слова — только дышал, тяжело и хрипло, но постепенно его дыхание становилось тише, ровнее, будто он боролся с собственным телом и, наконец, начал брать верх.

Кира осталась рядом, не решаясь уходить. Она сидела на полу, поджав ноги, локти упёрлись в колени, пальцы привычно сжали ткань юбки. Слушала, как за его спиной сперва мерцал, а потом медленно угасал светильник. Огонёк жалобно трепетал, бросая длинные тени по стенам, но вот и он исчез, и горница провалилась в густую, липкую темноту.

Она не двигалась, чувствуя, как тяжёлый, насыщенный жар от его тела медленно расползается по воздуху, наполняя комнату липкой вязкостью. Было душно — запах пота, влажного железа, будто ржавчина проступала сквозь доски, смешивался с травяной горечью отвара. За стеной, где‑то далеко, скрипел снег — коротко, будто кто‑то пробежал рядом, но никто не открывал двери, никто не звал.

Владимир всё ещё дышал неглубоко, иногда ловко спотыкался на вдохе, будто ему что‑то мешало, а потом опять переходил на ровное, тихое дыхание. Его веки дрожали, а лоб был весь мокрый, в каплях пота. Не открывая глаз, он медленно повернулся на бок, как человек, уставший до самого дна.

— Ты всё ещё здесь? — спросил он хрипло, почти не разлепляя губ.

— Да, — ответила Кира.

— Почему? — спросил он.

— Слежу, чтобы жар не поднялся снова, — пояснила она.

Он чуть качнул головой.

— Он не поднимется, — сказал он.

— Я не знаю, — ответила Кира.

— Всё равно сидишь, — заметил он.

— Уйти — хуже, — сказала она.

Он выдохнул резко, носом, будто хотел возразить, но не нашёл в себе сил для спора. Тяжёлый, отрывистый выдох растворился в темноте, как след в сыром воздухе.

Кира скользнула взглядом по его руке, что лежала на лавке так близко, что казалось — стоит потянуться, и можно коснуться. Пальцы нервно подрагивали, то сжимаясь, то вновь расслабляясь, будто от холода или внутреннего напряжения. Кира машинально потянулась, чтобы поправить мокрую тряпку у него на шее, но остановилась на полпути, не решаясь дотронуться.

В этот момент он резко открыл глаза — взгляд упал на неё, тяжёлый, но уже не враждебный. В этом взгляде не было ни недоверия, ни злости, только усталость, глубокая, пропитавшая все черты его лица. Глаза у Владимира были тусклыми, зрачки расширены, и в них отражался слабый свет, пробивающийся сквозь щели.

— Не тронь, — сказал он. — Я сам.

Кира кивнула.

Он попытался приподняться, но рука дрогнула и задела чашу, которая покатилась к краю стола. Кира успела её поймать.

— Осторожно, — сказала она.

— Да, вижу, — ответил он и криво усмехнулся. — Сила ушла.

— Она вернётся, — сказала Кира.

— Ты уверена во всём, да? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Только в этом.

Он снова уставился на неё молча.

— Что? — тихо спросила Кира.

Он пожал плечами.

— Просто странно видеть, что кто-то смотрит на меня не как на княжича, — сказал он.

— А как? — спросила она.

— Как на больного, — ответил он.

— А ты и есть больной, — сказала Кира.

— Грубо, — заметил он.

— Это правда, — возразила она.

Он опять усмехнулся, затем поморщился от боли в висках.

— Ты всегда так прямо говоришь? — спросил он.

— Когда нужно, — ответила Кира.

— А со мной нужно? — уточнил он.

— Да, — подтвердила она.

— Почему? — спросил он.

— Потому что ты не слушаешь, если говорить мягко, — пояснила она.

Он тихо засмеялся, коротко, но искренне.

— Это верно, — согласился он.

Кира опустила взгляд и поправила тряпку на его плече.

Он наблюдал за ней, затем спросил.

— Тебя пугает быть здесь, да? — сказал он.

— Да, — призналась она.

— Но ты не показываешь, — заметил он.

— Если покажу, будет хуже, — ответила Кира.

— Почему? — спросил он.

— Потому что ты привык, что тебя боятся, — пояснила она.

Он долго молчал, обдумывая её слова, затем тихо сказал:

— Не все боятся.

— Все, — возразила Кира.

— А ты? — спросил он.

Она подняла взгляд. Он смотрел прямо, глаза мутные от жара, но живые.

— Не знаю, — ответила она. — Иногда да, иногда нет.

Он коротко кивнул, словно соглашаясь с чем-то, что не было произнесено вслух, принимая это молча, как единственно возможную правду в этот час. Тишина плотным слоем легла в горнице, всё сгустилось — воздух, полумрак, ожидание.

Светильня на столе слабо трепетала, пламя у самой кромки масла вдруг стало синее, отбрасывая холодные, зыбкие тени на стены и на лица. Тени скользнули по полу, по его плечу, по её рукам.

Владимир медленно, будто в нерешимости, протянул руку — движением тугим, как если бы каждый сустав сопротивлялся. Его ладонь легла на её локоть, едва касаясь, неуверенно, не крепко, как бывает у людей, что сами удивляются своим поступкам. Кира не отдёрнулась, не пошевелилась — только сердце забилось чаще, и где‑то внутри кольнул страх, но она осталась неподвижна.

«Сейчас нельзя», — мелькнула у неё мысль, острая, как лезвие, но тело её не подчинилось.

Владимир убрал руку сам, медленно, без слов, будто сам себя одёрнул, и снова опустил её на колено, пальцы сжались в кулак.

— Ты холодная, — сказал он. — Как вода.

— А ты горячий, как уголь, — ответила Кира.

— Значит, мы в равновесии, — сказал он.

Кира чуть усмехнулась, не глядя на него.

— Тебе жар спал, — сказала она. — Лоб уже не горит.

— Ты уверена? — спросил он.

— Да, — ответила она.

Он глубоко вздохнул и закрыл глаза.

— Тогда можешь идти, — сказал он.

Кира поднялась с пола медленно, чувствуя, как затекли ноги. Несколько секунд она стояла у порога, невидимая в темноте, вглядываясь в его лицо, различая по светлой полосе лба, по тени от скулы, что он всё ещё не спит.

Владимир снова открыл глаза, встретился с её взглядом — спокойно, прямо, без обычной жёсткости, без привычной требовательности. Ни приказы, ни угроза не звучали в этом взгляде, только усталое принятие и что-то почти мягкое, чужое ему самому.

Кира впервые не отвела глаз, не спряталась за привычной покорностью, осталась стоять, будто пытаясь что-то сказать без слов. Тишина в комнате становилась иной, не той давящей пустотой, что глухо нависала раньше, а почти лёгкой, дышащей вместе с ними.

Они оба не сказали ни слова. Лишь короткий, осторожный кивок — знак, больше похожий на соглашение, чем на прощание, будто между ними что-то впервые стало понятным.

Она шагнула в сени, стараясь не скрипнуть половицей. Дверь закрылась за ней мягко, без единого звука, будто уступая её уходу.

В горнице осталась тишина, наполненная дыханием двоих — не врагов, не чужих, просто живых.

Утром Кира несла ведро воды через сени, когда дверь горницы распахнулась. Изнутри донёсся голос Владимира — резкий, уверенный, командный, словно ночью он не лежал в жару, а вовсе не болел.

— Подай щит, — сказал он дружиннику. — Нет, этот, дубовый.

Кира остановилась у стены, чуть в стороне, чтобы не попасться под ноги. Владимир прошёл мимо, высокий, с повязкой на руке, в меховом плаще, и не взглянул на неё. Он даже не замедлил шаг.

— Быстрее, чего стоишь! — бросил он кому-то позади, и всё — будто Киры не существовало.

Она опустила глаза и поставила ведро у стены. Вода качнулась и плеснула через край.

«Правильно, — подумала она. — Днём я никто».

Весь день он не звал её ни словом, ни взглядом. Он проходил мимо, разговаривал с греками и тиунами, смеялся громко, чуть нарочито. При ней его смех всегда звучал громче, чем нужно.

Однажды вечером Кира проходила с кувшином мимо его двери и услышала:

— Скажи Малуше, пусть не пускает посторонних в мои покои, — сказал он.

Их взгляды встретились на секунду. Он посмотрел холодно, почти равнодушно.

— Посторонних, — повторил он чуть громче.

Кира кивнула в ответ, не пытаясь найти слов — одно лишь движение головы, короткое, решительное, как у человека, принявшего что-то важное.

Первую ночь после этого она не пришла к нему. Лежала, уткнувшись лбом в жесткую подушку, в своей крохотной каморке, слушала, как где-то наверху скрипят половицы под чужими шагами, как за тонкой стеной кто-то невидимый покашливает, а потом дом погружался в вязкую, почти липкую тишину. Сердце билось слишком часто, сон не шёл, и каждый звук казался вдвойне громче.

Вторая ночь началась похожей. Но снова, где-то в глубине дома, раздался кашель — долгий, глухой, сиплый, будто кто-то сражался с болью и не хотел сдаваться. Под дверью горницы из-под щели растекался слабый, жёлтый свет, дрожал на полу неровным пятном.

Кира поднялась босиком, не надевая лаптей, прошла по тёмному коридору, стараясь не шуметь, чтобы никто не услышал её шагов. Руки привычно сжали кувшин, холодный на ощупь, и она осторожно открыла дверь.

Владимир сидел за столом, полутень ложилась ему на плечи. Простая, серая рубаха была накинута на плечо, одна рука плотно перевязана куском ткани, пальцы другой руки крепко держали край стола. Кувшин с водой стоял рядом, но его не трогали.

Он поднял взгляд, встретился с её глазами — в этом взгляде не было ни ожидания, ни недовольства, только усталое, тяжёлое молчание, будто они оба уже знали, зачем она пришла.

Кира подошла ближе, аккуратно поставила кувшин, взяла чашу, налила воды и молча придвинула к нему.

Он протянул руку, взял чашу обеими ладонями, пил медленно, делая короткие глотки. Потом отставил чашу в сторону, не сводя с неё глаз, и тихо выдохнул.

— Ты пришла сама? — тихо спросил он.

— Да, — ответила Кира.

— Почему? — спросил он.

— Ты кашлял, — пояснила она.

— И что? — спросил он.

— Я думала, у тебя снова жар, — ответила Кира.

Он покачал головой, глядя в огонь камелька.

— Жара уже нет, — сказал он.

Кира не уходила, стоя немного сбоку.

— Садись, — сказал он после паузы.

Она села на край лавки, подальше от него.

Молчание растянулось. Только треск дерева в огне нарушал тишину.

Владимир держал руки на коленях и смотрел в пламя.

— Я велел не пускать никого, — сказал он наконец.

— Я знаю, — ответила Кира.

— Значит, ты ослушалась, — заметил он.

— Да, — подтвердила она.

Он еле заметно усмехнулся.

— И не боишься? — спросил он.

— Боюсь, — ответила Кира.

— Тогда зачем пришла? — спросил он.

— Потому что ты не спал, — пояснила она.

Он кивнул медленно, словно обдумывая её слова.

— Непокорная, — тихо сказал он. — Такие долго не живут.

— Зато не зря, — ответила Кира.

Он перевёл взгляд на неё, затем обратно в огонь.

— Ты говоришь, будто знаешь, что такое «зря», — сказал он.

— Я знаю, — ответила Кира.

— Откуда? — спросил он.

— Просто знаю, — сказала она.

Он не стал уточнять.

Они долго молчали. Только огонь потрескивал, бросая свет на его лицо — бледное, с тенью синяков под глазами.

Владимир взял кувшин, налил воды и протянул чашу Кире.

Она не сразу поняла, что он делает.

— Пей, — сказал он. — Вода холодная.

— Я не хочу, — ответила Кира.

— Пей, — повторил он.

Кира сделала глоток и поставила чашу обратно.

— Всё равно горько, — сказала она.

— Отвар ещё чувствуешь? — спросил он.

— Да, — ответила Кира.

Он усмехнулся.

— Теперь мы оба на вкус одинаковые, — сказал он.

— Что? — переспросила Кира.

— Горькие, — пояснил он.

Кира не ответила. Он снова посмотрел в огонь.

— Скажи, — вдруг сказал он, не глядя на неё, — ты рассказываешь обо мне?

— Кому? — спросила Кира.

— Никому, — ответил он.

— Тогда нет, — сказала она.

— Даже Малуше? — уточнил он.

— Особенно ей — нет, — ответила Кира.

Он кивнул.

— Хорошо, — сказал он.

— А ты? — спросила Кира.

Он обернулся медленно.

— Что я? — переспросил он.

— Рассказываешь обо мне? — уточнила она.

Он чуть сжал губы, затем покачал головой.

— Нет, — ответил он. — О тебе молчат. Потому что не знают, что сказать.

— А ты? — спросила Кира.

— А я не знаю, что думать, — сказал он.

Наступила пауза, длинная и почти тяжёлая.

Кира смотрела в огонь, он — в стену.

— Почему ты всё время приходишь? — тихо спросил он.

— Потому что ты жив, — ответила Кира.

— А если бы я умер? — спросил он.

— Тогда бы не приходила, — сказала она.

Он хрипло засмеялся.

— У тебя всегда есть ответ, да? — спросил он.

— Почти всегда, — ответила Кира.

— И ты не боишься ошибиться? — спросил он.

— Боюсь, — призналась она.

— Но всё равно говоришь, — заметил он.

— Да, — подтвердила Кира.

Он смотрел на неё несколько секунд, затем устало сказал:

— Ладно. Сиди. Только молчи.

Кира кивнула, не отводя взгляда, и тишина в комнате снова стала ощутимой, почти тёплой.

Они сидели долго — каждый на своей стороне стола, будто разделённые полосой не света, а общего, невидимого утомления. Пламя в светильне трепетало, отбрасывая неровные тени по стенам: огненные пятна ползли по бревну, цеплялись за сучки, исчезали в углах. Где-то в темноте монотонно капала вода — то ли с протекающего потолка, то ли с небрежно оставленной чаши; этот звук сливался с дыханием, растворялся в сумраке.

Владимир опустил руку на стол, не глядя, будто сам не заметил этого движения. Кисть медленно легла на шершавое дерево, пальцы дрожали чуть заметно, и в этом жесте чувствовалась усталость, слишком глубокая для слов.

Кира машинально пододвинула чашу ближе — бесшумно, чтобы не спугнуть эту хрупкую тишину. Владимир кивнул ей, коротко, сдержанно, но в этом движении было что-то настоящее — почти благодарность, не нуждавшаяся в словах.

Снова всё стихло. Но теперь эта тишина была не тяжёлой и не неловкой — рабочей, наполненной, живой. В ней звучал не отказ, а принятие; словно оба, не сговариваясь, понимали — иногда молчание гораздо важнее любых разговоров.

Владимир прикрыл глаза, дыхание стало ровнее, глубже, плечи понемногу расслабились. Было видно, как ночь берёт над ним верх, медленно вытесняя боль и тревогу.

Кира осталась сидеть, не отходя, глядя на огонь, как будто пыталась прочесть в нём что-то важное. Пламя отражалось в её зрачках, лицо казалось отстранённым, но внутри всё было напряжено до предела.

«Он снова строит стену днём и рушит её ночью».

Она ничего не сказала. Только в этой общей немоте, в медленном, размеренном дыхании рядом они, казалось, понимали друг друга куда больше, чем могли бы объяснить за сотню чужих слов.