Глава 26. Ночные бересты
Кира лежала, свернувшись на боку, лицом к стене, стараясь не двигаться. Щека упиралась в жёсткую доску, пахнущую старым дымом и пылью, а от пола поднималась ледяная сырость, пробирающая до костей. Солома под боком кололась остро, прилипала к коже, и каждое движение отзывалось тупой болью под рёбрами. Одеяло сползло, оголив плечо, и она судорожно натянула его обратно, зарылась лицом в тёмную ткань.
Сквозь щели в полу доносились приглушённые звуки — где-то наверху кто-то громко ругался, голоса разлетались по ступеням, обрывались смехом, и тут же всё стихло. Хлопнула дверь, будто отрезала последние остатки жизни в доме.
На несколько секунд повисла абсолютная тишина — только её дыхание да слабое шуршание соломы. Потом снизу, со стороны лестницы, послышались шаги. Сначала двое — быстрые, спотыкающиеся, кто-то тяжело шаркал сапогами по дощатому полу. Потом один — размеренный, глухой, будто топтал землю всей тяжестью тела. Шаги остановились прямо над лестницей, тяжёлое дыхание прорвалось сквозь тишину. Доска где-то внизу протяжно скрипнула, будто под ней шевельнулось что-то живое в темноте.
— Спит, — сказал кто-то шёпотом.
— Не спит она, — ответил другой. — Она и днём не спит. Глаза как у кошки.
— Слышит? — спросил первый.
— Да плевать, — бросил второй.
Оба наверху затихли, и дом словно сжался, прислушиваясь к этой паузе. Кира осторожно подтянула колени к груди, обхватила их руками, спрятала подбородок между коленями, стараясь не шевелиться и не выдать дыханием своего присутствия. Сердце билось тяжело, глухо, будто в подвале.
Время тянулось вязко, в сумраке шевелились только тени. Прошло несколько долгих минут — холод пробирался всё глубже, солома под ребром казалась ледяной.
Вдруг снизу раздались новые шаги. Они звучали иначе: тяжёлые, уверенные, в каждом — выверенный ритм и чужая сила. Это были не дружинники — не было в них торопливой грубости, шума, с которым те обычно сыпались по лестнице, спотыкаясь и смеясь. Эти шаги были одиночными, властными.
Она сразу узнала этот ритм, этот неспешный, неотвратимый звук: он был знаком ей до боли, до мурашек на затылке.
— Отворяй, — глухо сказал голос за дверью.
Стража что-то пробормотала. Засов звякнул. Дверь открылась.
— Где она? — спросил Владимир.
— Там, княжич. Спит вроде, — ответил кто-то.
— Уйди, — приказал он.
Кира застыла, не смея даже вдохнуть глубоко. В избе раздался тяжёлый, глухой звук — дверь медленно, с усилием закрылась за княжичем, будто сама не хотела впускать холод снаружи. За этой дверью повисла тишина, густая, прерывистая, как дыхание во сне.
Шагов не было слышно. Владимир не подошёл сразу — задержался у входа, долго стоял неподвижно, и только его тень колыхалась на стене, когда слабый свет от лучины в углу дрожал, бросая пляшущие отблески. В этом молчании время как будто застывало, воздух становился плотнее, а каждая трещинка на стене становилась отчётливей.
Потом княжич медленно шагнул вперёд, сапог скрипнул по половице, и в комнате стало теснее, будто вместе с ним в избу вошла целая ночь.
— Ты не спишь, — сказал он из темноты.
Кира молчала, отвернувшись к стене.
— Я слышу, как ты дышишь, — добавил Владимир.
— Что тебе надо? — тихо спросила она, не поворачивая головы.
— Хотел посмотреть, где ты живёшь, — ответил княжич.
— Уже видел. Теперь уходи, — сказала Кира.
Он помолчал, прислушался.
— Здесь сыро, — заметил Владимир.
— Знаю, — ответила она.
— Почему не сказала? — спросил он.
— Кому говорить? — уточнила Кира.
— Мне, — сказал княжич.
— А зачем? Чтобы ты решил меня куда-то переселить? — спросила она.
— Я мог бы, — ответил Владимир.
— Не нужно. Мне и тут достаточно, — сказала она.
Княжич подошёл ближе, шаги его были медленными, размеренными, как у человека, знающего свою власть над этим пространством. Тяжёлый сапог ткнулся в край соломы, и под ним половица коротко, зло взвизгнула. Он сел на лавку, и та, поддавшись его весу, громко скрипнула, жалобно откликнулась всей старой древесиной, будто вздохнула в темноте.
Свет от лучины упал на лицо Владимира — обнажил упрямую линию рта, резкие тени под глазами, сероватую щетину. Пальцы медленно легли на колено, дрогнули, словно замёрзли на морозе. Княжич не говорил ни слова, только молча смотрел на неё, взгляд его был тяжёлым, пронизывающим, как ледяная вода ранней весной.
— Ты думаешь, я пришёл угрожать? — спросил он глухо, почти обиженно.
— Я не думаю, — коротко бросила Кира.
— Тогда что? — уточнил Владимир.
— Думаю, ты тоже не спишь. Как и я, — ответила она.
Он смотрел на её плечо, укрытое старой овчиной, задержал взгляд.
— Холодно? — спросил княжич.
— Нет, — ответила Кира.
— Врёшь, — сказал он.
— Да, — призналась она.
Владимир шумно выдохнул, сжал пальцы на колене.
— Они опять умерли, — сказал княжич, не глядя ей в лицо.
— Я знаю, — ответила Кира.
— Ты знала, что умрут? — спросил он.
— Да, — сказала она.
— И всё равно не остановилась, — заметил Владимир.
— Если бы остановилась, умерли бы раньше, — ответила она.
Княжич потёр лоб ладонью.
— Все против меня теперь шепчут, — сказал он глухо, будто сам себе. — Говорят, я сглазил дружину.
— Говорят — значит живы, — ответила Кира спокойно.
— Не шути, — сказал Владимир.
— Я не шучу, — ответила она.
Он подался вперёд, положил локти на колени, опустил голову, словно хотел заглянуть ей в лицо.
— Сколько ты так продержишься? — спросил княжич негромко. — Ночами ползаешь по избам, лечишь, прячешься. Думаешь, я не вижу?
— Думаю, тебе всё равно, — ответила Кира.
— Не всё равно, — сказал он после короткой паузы.
— Поздно, — ответила она.
— Почему? — спросил Владимир.
— Потому что я уже не твоя, — сказала Кира.
Княжич молчал, сидел неподвижно, будто и не дышал вовсе. В тишине слышно было, как за стеной где-то капала вода, как по полу ползёт сквозняк, как лучина потрескивает в углу, бросая по стене дрожащие тени. Его пальцы сжимали край лавки, суставы побелели.
— Никогда и не была, — тихо сказал Владимир, глядя куда-то в пол.
— Тогда зачем пришёл? — спросила она, голос был ровный, без укора, просто вопрос.
— Хотел понять, — ответил княжич.
— Что? — уточнила Кира.
— Как ты всё ещё стоишь, — сказал он, подняв глаза и задержавшись на ней.
— Потому что никто другой не встанет, — ответила она спокойно, почти устало.
Владимир кивнул, губы чуть дрогнули.
— Упрямая, — сказал он.
— Уставшая, — ответила Кира.
— Сколько тебе лет? — спросил княжич.
— Семнадцать, — ответила она.
— А говоришь, будто старая, — заметил Владимир.
— Так выходит, — сказала Кира, не отводя взгляда.
Он поднял взгляд на потолок, где капала вода.
— Здесь нельзя спать, — сказал княжич.
— Я сплю, — ответила она.
— Не можешь, — возразил Владимир.
— Могу, — сказала Кира.
— Лжёшь, — сказал он.
— Может быть, — ответила она.
Княжич посмотрел на неё снова.
— Уйдёшь отсюда когда-нибудь? — спросил он.
— Нет, — ответила Кира.
— Почему? — уточнил Владимир.
— Потому что некому будет остаться, — сказала она.
Он усмехнулся коротко.
— Все умирают, а ты останешься, — сказал княжич.
— Значит, так нужно, — ответила Кира.
— Тебе не страшно? — спросил он.
— Сейчас — нет, — ответила она.
— А раньше? — уточнил Владимир.
— Раньше было, — сказала Кира.
— Когда? — спросил он.
— Когда ещё надеялась, — ответила она.
Владимир долго сидел, не поднимая головы, взгляд его упирался в землю, в затоптанные доски под ногами, в чёрные полосы от сапог. Тени от огня ползали по полу, и время тянулось бесконечно, будто ночь за окном никогда не закончится.
Наконец княжич заговорил, голос его был низким, глухим, как будто слова давались с трудом.
— Я прикажу переселить тебя, — сказал он.
— Не надо, — ответила Кира.
— Почему? — спросил Владимир.
— Если переселишь, все поймут, что я тебе нужна, — ответила она.
Он нахмурился.
— А ты не нужна? — спросил княжич.
— Я лекарь. Не больше, — сказала Кира.
— Не верю, — ответил Владимир.
— Не надо, — сказала она.
— Всё время говоришь, что не надо, — заметил он.
— Потому что это правда, — ответила Кира.
Княжич встал.
— Хочешь, чтоб я ушёл? — спросил он.
— Да, — ответила она.
Владимир пошёл к двери, но остановился.
— Если бы я тогда не запретил кипятить воду, — начал он.
— Поздно, — перебила Кира.
— Я знаю, — сказал княжич.
Он помолчал, потом тихо спросил:
— Ты ненавидишь меня?
— Нет, — ответила она.
— Почему? — уточнил Владимир.
— На это тоже силы нужны, — сказала Кира.
— Завтра будет совет, — сказал он. — Решат, что делать с больными.
— Пусть решают, — ответила она.
— И если решат сжечь избу? — спросил княжич.
— Тогда сожгут, — сказала Кира.
Владимир стоял секунду, потом сказал почти шёпотом:
— Не дай им умереть сегодня. Хоть этой ночью.
— Постараюсь, — ответила она.
Дверь за княжичем захлопнулась, отразившись тяжёлым эхом по всей избе. Его шаги гулко раздались на лестнице, сперва ближе, потом всё дальше, всё глуше — ступени глухо скрипели под тяжестью, пока не стихли совсем, растворившись в темноте верхнего этажа.
Кира осталась одна. Тишина вновь заняла всё пространство, затянула углы вязкой паутиной. В избе стало слышно, как в щели потолка капает вода — по одной, по две капли, размеренно, будто кто-то считает время. Запах дыма, впитавшийся в стены, смешивался с пряной горечью старой овчины, доносился откуда-то с лавки, от сброшенного в углу полушубка.
Она медленно перевернулась на спину, устало вытянулась, глядя в потолок, где между закопчёнными балками гуляли тени от умирающей лучины. Сыпались капли, падали в тёмные лужицы на полу, и каждая из них отзывалась лёгким, невесомым звоном.
— Постараюсь, — повторила Кира тихо. — Только бы дожить до утра.
Она сидела, скрючившись на низком, сбитом тюфяке, притянув колени к груди так, что подбородок почти касался острого, твёрдого колена. Плечи съёжились, спина усталая, волосы прилипли к вискам. В избе царил полумрак: лучина давно догорела, оставив на воздухе только тёплый, медовый запах и слабое, угасающее свечение на обуглённом, ещё чуть дымящемся конце.
От печи едва тянуло жаром — слабым, с кисловатым привкусом золы и угольной пыли. В уголке у лавки лежали в беспорядке черепки битой глины, щепки, корки чёрствого хлеба. Кира медленно опустила руку вниз, провела по полу, нащупала что-то шероховатое — тонкий свёрнутый клочок бересты, жёлтый, местами прозрачный, как старая, изношенная кожа. Осторожно, будто опасаясь его спугнуть, она вытянула бересту из-под мусора, раскрыла на коленях, всматриваясь в тусклые знаки на её поверхности.
— Ну, давай, — сказала она тихо, сама себе. — Давай, пока свет есть.
Кира нащупала под тюфяком кусочек угля — маленький, обломанный, с острым краем. На кончиках пальцев сразу остался серый, пыльный налёт, въелся в кожу, забился под ногти. Она задержала дыхание, прижала бересту к колену, долго смотрела на пустую поверхность, будто не могла вспомнить, зачем взялась за это дело, для кого, для чего нужны сейчас эти слова.
Несколько секунд прошли в тягучей тишине. Потом, выдохнув, она наконец провела первой линией по шероховатой коре. Буквы выходили неровными, неуверенными: одна цеплялась за другую, сползали вбок, путались, как спутанные корни под землёй. Рука дрожала от холода и усталости, но Кира не останавливалась — слова медленно рождались на старой бересте, чернели свежими штрихами в жёлтом свете угасающего очага.
— День, — шепнула она. — Какой сегодня день?
Кира замолчала, глядя на бересту, словно на зеркало, где отражалось не прошлое — она сама, до последней трещины. Губы беззвучно шевелились, счёт сбился где-то на середине, мысли путались, дни тянулись, как одна и та же петля.
— Пусть будет двести сорок седьмой, — выдохнула она наконец, устало, с хрипотцой. — Какая, к чёрту, разница.
Береста чуть дрожала в её пальцах, когда Кира начала писать. Острым обугленным кончиком дерева она выводила буквы неуверенно, криво, с нажимом, будто каждая царапина — это боль, а не слово: «День 247. Всё повторяется. Он думает, я молчу, потому что боюсь. А я просто устала говорить. Гной снова пошёл. Сказала — не верят. Лечу — прячусь. Плачу — шепчу, чтобы не услышали. Смешно».
Она остановилась на последнем слове, рука соскользнула. Несколько секунд Кира сидела неподвижно, потом медленно сжала кулак, так крепко, что костяшки побелели, а береста хрустнула в ладони.
— Смешно, да, — сказала она в пространство. — Вот и всё.
Из-под лестницы скрипнуло. Голос — тихий, мальчишеский.
— Ты с кем говоришь? — спросил он.
Кира вздрогнула.
— Тише. Ты что здесь делаешь? — спросила она.
— Я воду носил, думал, ушли уже, — ответил мальчишка.
— Все ушли. А ты — нет, — сказала она.
— Хотел спросить, ты правду пишешь? — спросил он.
Кира приподнялась.
— Что? — переспросила она.
— На этой коре. Я видел. Там чёрное, как знаки, — сказал он.
— Не твоё дело, — ответила она.
— Не ругайся. Я никому. Просто интересно, — сказал мальчишка.
— Зачем тебе? — спросила Кира.
— А вдруг там что-то про нас. Про дружину, — ответил он.
— Нет, — тихо сказала она. — Не про вас. Про меня.
— А что там? — спросил он.
— Ничего, — ответила Кира.
— Но ты ведь пишешь каждую ночь, — сказал мальчишка.
— Не каждую, — возразила она.
— Врёшь, — протянул он, и в голосе прозвучала жалкая попытка шутки. — Я слышу, как скрипит.
— Скрипит? — переспросила Кира.
— Уголь. Когда пишешь, — пояснил он.
Она села ровнее.
— Ты следишь за мной? — спросила Кира.
— Нет, — зашептал он быстро. — Просто тут тесно, всё слышно.
— И что ты слышишь? — спросила она.
— Ну, ты плачешь. Иногда, — ответил мальчишка.
Кира посмотрела на него в темноте.
— А ты что, считаешь? — спросила она.
— Нет, просто странно. Ты же сильная, — сказал он.
— А кто тебе сказал, что сильная не плачет? — ответила Кира.
Он замолчал.
— Можно глянуть? — спросил мальчишка.
— Что глянуть? — уточнила она.
— Что ты пишешь, — сказал он.
— Нельзя, — ответила Кира.
— Почему? — спросил он.
— Потому что не поймёшь, — сказала она.
— Ну, попробую, — предложил мальчишка.
— Это не для тебя, — ответила Кира.
— Для кого тогда? — спросил он.
Она слабо усмехнулась.
— Для никого, — сказала Кира.
Мальчишка тихо шевельнулся, уселся у двери.
— А если ты умрёшь, — сказал он после паузы, — то кто узнает, что ты писала?
— Никто, — ответила она.
— Жалко, — сказал он.
— Ничего жалкого, — ответила Кира.
— Всё равно жалко, — настаивал мальчишка.
Она вздохнула и отложила уголь.
— Как тебя зовут? — спросила Кира.
— Трофим, — ответил он.
— Ну, Трофим, — сказала она устало, — иди спать.
— А ты? — спросил он.
— Я потом, — ответила Кира.
— А если княжич войдёт? — спросил Трофим.
— Пусть входит, — сказала она.
Он помолчал.
— Ты его боишься? — спросил мальчишка.
— Иногда, — ответила Кира.
— А сейчас? — уточнил он.
— Нет. Сейчас — нет, — сказала она.
— Почему? — спросил Трофим.
— Потому что устала, — ответила Кира.
Он встал, переминался на месте.
— Я тебе воды принёс, — сказал Трофим вдруг. — Там, в кувшине. Тёплая ещё.
— Спасибо, — ответила она.
Мальчишка кивнул, уже у двери.
— Можно, если ты умрёшь, я возьму эту кору? — спросил он.
— Возьми, — сказала Кира.
— Обещаешь? — спросил Трофим.
— Обещаю, — ответила она.
Он вышел, не обернувшись. Дверь за ним захлопнулась туго, с коротким дрожащим звуком, словно дом сам хотел его удержать — и не смог.
Кира осталась одна. Воздух стал плотнее, глуше, будто сама изба слушала её дыхание. Лучины уже не было, только багровое свечение от углей, которое медленно гасло в печи.
Она посмотрела на бересту — нацарапанные слова казались чужими, будто их писала другая, та, что ещё верила, что из этого можно выйти. Дрожащей рукой Кира дописала ниже, мелко, торопливо, стараясь не задумываться: «День 247. Говорила с мальчишкой. Ему кажется, что я сильная. Пусть. Главное — чтоб кто-то думал, что я ещё человек».
Она положила кусочек угля рядом, провела пальцем по свежим буквам. На коже остался чёрный след — неровный, как ожог.
— Ещё немного, — шепнула Кира, выдыхая слова прямо в ладонь. — Пока рука не устанет.
Она снова наклонилась и писала, уже не разбирая, где заканчивается мысль и начинается бессилие: «Хочу просто выспаться без страха. Без стука в дверь. Без запаха крови. Хочу, чтобы утро было настоящим, а не ещё одним днём в аду».
Береста тихо хрустнула в её руках, края свернулись внутрь, будто пытались укрыть эти слова от чужих глаз. Кира прижала её к груди, осторожно, как письмо, которое не дойдёт никуда, но всё же нужно кому-то отдать — хоть воздуху, хоть тишине.
Сверху раздались шаги. Ровные, тяжёлые, знакомые. Владимир проходил по лестнице — медленно, будто взвешивая каждый шаг, проверяя, жива ли она там, внизу, за стеной и молчанием.
Кира зажала рот ладонью, чтобы не сорвался звук, но смех всё равно прошёл сквозь пальцы — тихий, нервный, почти беззвучный.
— Да, — прошептала она, выдыхая, будто признание. — Жива. Пока что.