Глава 31. Первая ночь
Лучина трещала на полке, коптила сильно, выпуская жёлтый дым, который лениво вился по потолку, оседал на стены и лица, придавая всему в избе тусклый, чужой оттенок. Малуша, не торопясь, поправила фитиль железной иглой, прижала его посильнее, чтобы не так чадило, и только после этого повернулась к Кире. Взгляд у неё был острый, усталый, как у человека, который видел слишком много ночей подряд.
— Садись ровно, — сказала Малуша, не повелительным, а обыденным тоном, будто Кира и правда была её дочерью, а не случайной гостьей в этом доме. — Волосы у тебя спутались, как у бродяжки с тракта.
Кира послушно села, подогнула ноги под себя и опустила плечи. Волосы и правда тянули голову назад, свалялись в тяжёлый клубок, за день напитались дымом, снегом и потом, теперь казались чужими, словно выросли за одну ночь.
— Так, — пробурчала Малуша, вынимая из-за пазухи тяжёлый гребень с резной ручкой. — Этот гребень моему деду ещё служил. Родовой. Им невест расчёсывали, чтобы дурь из головы вычесать и чтобы новая жизнь крепче легла.
Кира подняла глаза и тихо, почти беззвучно сказала:
— Я не невеста уже.
— Тем более надо, — отрезала Малуша и, не давая времени на лишние слова, принялась прочёсывать волосы — туго, резко, без пощады к спутанным прядям и чужой боли.
Кира сжала пальцы на коленях, чувствуя, как кожа на голове натягивается, как вся усталость за день вдруг снова возвращается — только теперь больно, остро, до слёз.
— Больно, — выдохнула она, чувствуя, как каждая прядь тянет голову назад, словно Малуша не волосы расчёсывает, а память выдирает изнутри.
— Терпи, — не смягчилась Малуша, проводя гребнем особенно туго. — Тебе теперь придётся чаще терпеть, чем спорить. Это тебе не на морозе с дружинниками препираться.
Кира хотела что-то возразить, но Малуша не дала ей слова.
— А кто ты теперь? — перебила она, не глядя, продолжая расчищать спутанный клубок. — Ты жена княжича. Это не игрушка. Это работа, большая работа. Жена держит дом. Держит, понимаешь? Чтобы всё на куски не развалилось, чтобы всякая грязь не пролезла. Это тебе не сказка, а ремесло.
— Я не хочу держать, — резко перебила Кира, подняв голову. — Я просто хочу, чтобы оставили. Чтобы никто не трогал, хоть день, хоть час.
Малуша усмехнулась хрипло, с каким-то усталым презрением.
— Оставили? Вот уж смешная. Тут никого не оставляют, дитя. Тут если жив — уже при деле. Без дела только мёртвые да изгнанные.
Она вытащила из волос Киры длинную прядь, разглядела внимательно и поднесла к свету лучины.
— Видишь? Седая уже есть. Молода, а седая пошла.
— Не удивительно, — отозвалась Кира, с трудом проглотив слёзы. — Год с княжичем — как три с войной.
Малуша хмыкнула почти одобрительно, будто эти слова были ей по душе или, может быть, слишком знакомы.
— Не бойся, — сказала она тише, проводя гребнем по самой коже. — Он хоть и вспыльчив, но не дурак. Злость у него быстрая, вспыхнет — и тут же гаснет. Но если дал слово — держит, клятвы у него крепче железа.
— Держит, — медленно повторила Кира, уставившись в пол. — Особенно своё.
Малуша не остановилась, расчёсывала дальше, волосы тихо шуршали под гребнем. Через паузу она добавила уже без привычной резкости:
— Я ведь не против тебя. Думаешь, мне радость — что он на тебе женился? Нет, Кира. Я хотела бы по-другому. Но теперь уже всё. Раз уж боги связали, не нам развязывать.
— Боги, — глухо сказала Кира, сжав кулаки. — Боги здесь делают, что им скажут. Люди управляют.
— Осторожнее с языком, — резко оборвала Малуша, бросив короткий взгляд на дверь. — Тут стены слушают, даже если думаешь, что одна.
— А вы не слушаете? — тихо спросила Кира, не опуская глаз.
— Я слышу, — отозвалась Малуша устало. — Слышу разное. Даже то, как ты сама себе врёшь.
Кира подняла голову и встретилась с её взглядом — в глазах стыл холод, настороженность и что-то похожее на сочувствие, запутанное и трудное.
— Что именно? — тихо спросила она, едва двигая губами.
— Что ты всё ещё чужая, — ответила Малуша, не повышая голоса. — А ты уже нет. Хоть и притворяешься. Хоть сама себе врёшь, будто можешь уйти.
— Я не их, — сказала Кира твёрдо, почти с вызовом.
— Уже их, — спокойно ответила Малуша. — Хоть не хочешь. Уже. Так бывает. Земля берёт, даже если сопротивляешься.
Кира опустила глаза, губы дрогнули, но слов не последовало. Малуша, не дожидаясь ответа, наклонилась к лавке и взяла оттуда повязку — красную, тонкую, шёлковую, с вплетёнными золотыми нитями, которые поблёскивали в коптящем свете лучины.
— Надо надеть, — сказала она.
— Зачем? — спросила Кира.
— Чтобы знали, что принята. Пока до утра, потом поменяем.
— Я не хочу, — отрезала она.
— Это не про «хочу», — резко ответила Малуша. — Это обряд. Без него ты никто. Ни жена, ни пленница. Между. А между не живут. Между гибнут.
Малуша поднялась, обошла её и встала за спиной. Осторожно, но уверенно она положила повязку на волосы, пригладила и завязала узлом. Пальцы у неё были тяжёлые, но тёплые, будто в этом касании было что-то и от защиты, и от приговора.
— Вот, — тихо сказала Малуша, глядя на узел. — Теперь в доме.
— В клетке, — прошептала Кира глухо, почти не дыша.
— Лучше в клетке, чем под снегом, — ответила Малуша, не отводя взгляда.
— А если я хочу под снегом? — едва слышно спросила Кира.
Малуша медленно обошла, встала перед ней, выпрямилась и глядела прямо в лицо. Её глаза были тёмные, усталые, в них не было ни жалости, ни осуждения — только твёрдость человека, который знает, как всё кончается.
— Ты живая, — сказала Малуша, пристально глядя на Киру. — Он тебя не тронет теперь. Законная.
— Законная вещь, — глухо, с иронией, поправила Кира, опустив глаза.
— Законная жена, — упрямо повторила Малуша, будто доказывая что-то не только ей, но и себе. — И это не одно и то же.
Кира выдохнула коротко, беззвучно засмеялась — смех этот был сухой, без радости, и только губы дрогнули.
— Вам, наверное, проще верить, что есть разница, — произнесла она почти беззлобно.
— Есть, — ответила Малуша твёрдо. — Разница в том, что жену хоть кто-то слушает. Вещь нет. Жену иногда спрашивают, вещь ломают без слов.
Повисла пауза — долгая, вязкая, полная всего несказанного, молчаливый разговор. Малуша наконец убрала гребень в кованый ларец, аккуратно прикрыла крышку и убедилась, что всё лежит ровно.
— Всё, — сказала она негромко. — Старое вычесала. Новое пусть приживётся.
— Не уверена, что хочу, чтобы приживалось, — Кира смотрела в пол, будто искала там что-то, чего уже не вернуть.
— А придётся, — ответила Малуша устало, привычно, уже поворачиваясь к двери. — И не делай из этого драму. Не ты первая, не ты последняя. У всех, кто здесь, своя доля. И своя клетка.
— А вы? — спросила Кира почти шёпотом. — Вы чья были?
Малуша остановилась, плечи чуть опустились, но головы не повернула.
— Рода, — тихо сказала она. — Всегда рода.
— И не жалели? — спросила Кира.
— Жалеть некогда, — откликнулась Малуша, голос её стал хриплым, будто уставшим от долгих лет. — Когда живёшь долго, понимаешь: лучше быть частью чего-то, чем никем. Даже если не выбирала сама.
Кира переводила взгляд на лучину, смотрела, как жирный воск капает на пол и растекается мутным пятном. Она выдохнула едва слышно:
— А если я не хочу быть частью?
Малуша повернулась, глядела на неё долго, внимательно, молча, будто взвешивала не только вопрос, но и саму Киру — всю, со всеми страхами и упрямством, с надеждой, что ещё жила где-то в глубине.
— Тогда тебе придётся быть самой себе родом, — сказала Малуша медленно. — А тут таких не бывает. Тут если одна — значит, чужая. А чужим тут не живётся.
Она подошла к двери, откинула тяжёлый засов и на мгновение задержалась на пороге. В полумраке избы её силуэт казался крупнее, чем был на самом деле.
— Привыкай, девка, — сказала она едва слышно, не оборачиваясь. — Теперь ты наша.
Дверь со скрипом затянулась, оставив после себя длинный, дрожащий звук. Лучина укорачивалась, чадила, дым лениво тянулся вверх. Кира медленно провела пальцами по красной повязке — под туго затянутой тканью чувствовался след чужого гребня, чужих рук, чужих слов, впитавшихся в её волосы вместе с копотью, страхом, чем-то, что уже нельзя вытрясти.
«Теперь я не себе принадлежу, — подумала она, вслушиваясь в звенящую тишину. — И никто не спросил, хочу ли».
Владимир вошёл тихо, едва приоткрыв дверь, словно опасался потревожить не только её, но и сам воздух, что за ночь стал плотнее, гуще, чем прежде. На нём не было ни пояса, ни плаща — только простая рубаха, грубая, с расстёгнутым воротом, открытая так, будто он забыл про неё вовсе.
— Год прошёл, — тихо сказал княжич, голос сиплый, сдавленный, не похожий на тот, что звучал на снегу.
Кира подняла голову. Свет лучины выхватывал лишь острые линии его лица, тень от волос падала на лоб, глаза темнели.
— Да, — ответила она.
— Ровно год, — повторил Владимир чуть громче, — с того дня, как ты сказала: подожди.
Она кивнула, ни тени улыбки, ни дрожи в голосе — только усталость и то странное чувство, когда прошлое и настоящее оказываются так близко, что становится невыносимо тесно в собственной коже.
— И ты подождал, — сказала Кира, не отводя взгляда.
— Подождал, — усмехнулся он едва заметно, уголком рта. — Сам не верю до конца.
— Почему пришёл? — спросила она медленно, почти безразлично.
— Потому что теперь можно, — ответил княжич просто. — Или должно. Не знаю уже.
— Должно, — повторила Кира, чуть наклонив голову. — Тебя же ждут. Все ждут.
Владимир посмотрел на неё внимательно, хмуро, будто хотел разглядеть за словами что-то большее, чем просто усталость.
— А ты? — тихо спросил он.
Она замялась, прикусила губу, взгляд её стал рассеянным.
— Я, — голос Киры дрогнул. — Я не знаю, чего жду.
Княжич кивнул с тяжёлой, почти обречённой серьёзностью.
— Вот и я не знаю, — произнёс Владимир, устало выдохнув.
Медленно, без спешки, он опустился на лавку напротив, положив руки на колени. Тяжёлая тень легла на плечи, пламя лучины дрогнуло, скользнуло по его лицу, высветило усталые глаза, коротко задержалось на уголке рта. Кира не сводила взгляда, ловила каждое движение — теперь это было важно, как дыхание ночью в пустом доме.
— Знаешь, я всё думал, — тихо сказал княжич, глядя в пол, на тени, расползшиеся по половицам. — Думал, что скажу тебе, когда приду. Хотел придумать что-то правильное, важное, чтобы сразу всё стало ясно.
— И придумал? — спросила Кира, голос её был мягче, чем раньше.
— Нет, — он усмехнулся коротко, почти с горечью.
Она улыбнулась едва заметно — улыбка эта была не от радости, а как облегчение, будто в комнате стало хоть немного легче дышать.
— Тогда говори как есть, — сказала она.
— Как есть? — Владимир поднял голову, поймал её взгляд и медленно кивнул. — Как есть, я устал. До тошноты. От себя, от власти, от людей. От страха.
— От страха? — переспросила Кира, в голосе прозвучал интерес, будто этот ответ был для неё неожиданным.
— Да, — просто сказал он, не прячась. — Всё время страшно. Страшно сделать не то. Страшно потерять. Страшно снова тебя увидеть и не смочь держать себя в руках.
Она смотрела на него, и в глазах её отражался огонь лучины, дробясь, как капля воды на стекле.
— А зачем сдерживаться? — спросила Кира тихо, почти шёпотом.
Владимир замолчал, задумался, будто впервые услышал этот вопрос.
— Потому что я не хочу, чтобы ты боялась, — ответил он.
Она опустила глаза, пальцы её сжались в складках ткани.
— Я всё равно боюсь, — сказала Кира.
Он чуть наклонился вперёд, напряжённый, собранный.
— Меня? — спросил княжич.
— Не только, — ответила она, встречая его взгляд. — Себя тоже.
В комнате повисла тишина. Владимир долго молчал, словно обдумывал каждое слово, прежде чем сказать.
— Я без разрешения не трону, — произнёс он.
Кира вздрогнула едва заметно, будто не ожидала услышать эти слова — хотя, возможно, именно их ждала всю ночь.
— Зачем ты это сказал? — спросила она, не поднимая глаз, голос её звучал почти с обидой.
— Чтобы ты знала, — ответил Владимир негромко. — Что я не зверь.
Она помолчала, сжала губы.
— Я знаю, — выдохнула Кира наконец. — Но это не отменяет того, что ты можешь быть.
Княжич усмехнулся коротко, без злости, скорее с усталой иронией.
— Могу, — подтвердил он. — И я это знаю. Вот в этом, наверное, всё и держится.
— Что — всё? — переспросила она.
— Власть, — глухо произнёс Владимир, глядя мимо неё. — Не на силе держится, а на страхе потерять контроль.
— Ты говоришь, как волхв, — тихо заметила Кира, потупив взгляд.
— Нет, — ответил он. — Я просто слишком часто видел, как власть делает из людей тварей.
— А из тебя? — спросила она прямо, не отводя взгляда.
Владимир посмотрел ей в глаза, не моргая.
— Из меня тоже. Иногда. Когда я рядом с тобой — меньше, — признался он.
Кира выдохнула, медленно потёрла ладонью лоб, будто хотела стереть с себя всю усталость и этот разговор. В комнате стало ещё тише, только лучина трещала в темноте, вырисовывая на стене колеблющиеся тени.
— Ты не понимаешь, Владимир, — проговорила она сдавленно. — Ты всё про власть, страх, долг. А я всё время живу как в осаде. Даже когда улыбаюсь, даже когда смеюсь — всё внутри сжато, не дышит.
— Я понимаю, — ответил княжич, не поднимая головы. — Думаешь, я свободнее?
— Ты княжич, — произнесла Кира с трудом, будто через силу.
— А ты жена княжича. Разница? — спросил он.
— Большая, — твёрдо ответила она.
— Какая? — уточнил Владимир.
— Тебя слушают. Меня нет, — сказала Кира.
— Тебя слушаю я, — сказал он, пристально глядя на неё.
— Пока, — тихо откликнулась она, и в голосе её не было ни упрёка, ни надежды.
Княжич опустил глаза, сжал руки так, что суставы побелели.
— Я не умею по-другому, — выдохнул Владимир.
— Я знаю, — сказала Кира устало.
Он поднял взгляд, и в этом взгляде было что-то почти детское, незащищённое.
— Я и тогда не знал, как с тобой быть, — сказал княжич после паузы. — Сначала хотел покорить. Потом просто остаться рядом.
— А теперь? — спросила она тихо.
— Теперь хочу, чтобы ты не уходила, — ответил Владимир.
— Мне некуда идти, — ответила Кира.
— Вот именно, — прошептал он. — И это хуже всего.
Она подошла ближе, остановилась рядом, так что между ними остался лишь шаг. Владимир поднял глаза, осторожно протянул руку, взял её за запястье — очень мягко, как будто спрашивал разрешения, боясь спугнуть.
— Можно? — спросил княжич, голос у него дрогнул, будто ему это стоило больше, чем целый бой.
Кира не ответила словами, просто кивнула — коротко, почти незаметно. Он осторожно притянул её ближе, оставляя между ними тонкую, невидимую, но ещё ощутимую черту. Владимир не коснулся, не решился — только держал за запястье, чуть-чуть сильнее, чем прежде.
— Всё ещё боишься? — спросил он, стараясь поймать её взгляд.
— Да, — выдохнула Кира честно.
— Меня? — спросил Владимир, и в этом вопросе была тревога, что не уходила всю ночь.
— Нет, — ответила она после короткой паузы. — Того, что потом не смогу без тебя.
Княжич тихо выдохнул, в пальцах дрожала усталость, провёл ладонью по её волосам, запутался в прядях, не решаясь отпустить.
— Тогда мы одинаковые, — сказал Владимир глухо. — Потому что я уже не могу.
Молчание между ними было плотным, как ночь за окном. Лучина почти догорела, на пол падал дрожащий свет, уже не огонь — слабое, жёлтое дыхание. За стеной поскрипывал ветер, стучал где-то ставней.
— Год прошёл, — снова повторил княжич, будто не веря, что это правда. — И всё равно страшно.
— Значит, живы, — сказала Кира, уткнувшись в платок.
Владимир кивнул, почти улыбнулся:
— Значит, живы.
Кира медленно села рядом, склонившись к нему плечом, но княжич не стал тянуться, не обнял — только положил ладонь на край её платка, очень легко, будто касался не ткани, а чего-то большего, чем обет, больше, чем надежда.
— Без разрешения не трону, — повторил Владимир, глядя на свои руки.
— Разрешаю, — тихо сказала Кира, голос едва слышен в полутёмной избе.
Княжич не сделал ни шага, не потянулся, только едва заметно улыбнулся — уголки губ дрогнули, а в глазах на миг мелькнула тёплая, растерянная радость.
Владимир сидел на краю лавки, босиком, ноги замёрзли, пальцы сжаты в кулак. Рубаха на нём была распахнута, воротник вывернут, на груди выделялся старый шрам — неровный, тусклый, словно след звериного когтя, подрагивал в медном свете камелька. Пламя дрожало, колыхалось, отбрасывало на стены алые тени, обливало всё мягким, почти сказочным сиянием.
— Вот, — негромко произнёс княжич, не поднимая глаз. — Так и не зажил как надо.
Кира подошла ближе, остановилась напротив, всматриваясь в шрам, потом в его лицо.
— Опять болит? — спросила она, чуть склоняя голову.
— Иногда, — кивнул Владимир, — когда холодно. Или когда злюсь.
— Сейчас? — спросила Кира тише.
Княжич усмехнулся нервно, будто хотел скрыть что-то ненужное:
— А ты как думаешь?
Она не ответила, лишь присела рядом, взяла с края стола глиняный черпак, повернула его в руке, поставила обратно, не сводя с него взгляда — жестом простым, будто так можно было унять и боль, и ту тревогу, что витала между ними.
— Не знаю, — ответила Кира негромко. — Ты умеешь злиться тихо.
— Это не умение, — сказал Владимир после паузы, глядя куда-то в сторону. — Это страх.
— Перед кем? — спросила она.
— Перед собой, — признался княжич и пальцем провёл по краю старого шрама, будто проверяя его заново. — Когда вот это случилось, я думал — умираю. Тогда не страшно. Страшно потом, когда остаёшься жить.
— Я знаю, — сказала Кира так тихо, что едва ли услышал кто-нибудь, кроме него.
Владимир посмотрел на неё внимательно, долго:
— Нет, ты не знаешь.
Кира покачала головой, не отводя взгляда:
— Знаю. Когда не знаешь, зачем дальше.
Княжич опустил глаза, плечи его опали.
— Ты слишком взрослая для своих лет, — сказал Владимир устало.
— А ты слишком старый для своих, — улыбнулась она, и в этой улыбке было столько же печали, сколько упрямства.
Он коротко усмехнулся, но тут же стал серьёзен, будто вспомнил что-то важное.
— Ты же не боишься крови, да? — спросил княжич.
— Нет, — уверенно ответила Кира.
— Тогда посмотри, — сказал Владимир.
Он медленно развернул рубаху, стянул с плеча, и свет камелька лёг прямо на грудь — шрам кривой, грубый, кожа вокруг шершавая, побелевшая, будто давно привыкла к боли. Кира медленно протянула руку, пальцы остановились в воздухе, не касаясь — как будто просила у него и у себя самой разрешения дотронуться до этой чужой, но теперь общей раны.
— Можно? — спросила она тихо, едва дыша.
Владимир кивнул, не отводя взгляда. Кира осторожно прикоснулась пальцами к его шраму — так, как касаются чужой боли или как врач, привыкший к чужим ранам. Кожа была неровная, тёплая, под ней чувствовалась напряжённая плоть.
— Остаточный воспалительный рубец, — сказала Кира машинально, сбиваясь на привычное, будто объясняла кому-то в кабинете. — То есть ткань ещё плотная, не восстановилась до конца.
— Я не про это, — перебил княжич негромко. — Видишь?
— Что вижу? — переспросила она, удивлённо вскинув брови.
Владимир посмотрел ей прямо в глаза. В этом взгляде была усталость, что с годами становится почти родной, но и что-то живое, упрямое, что не давало сдаться.
— Видишь, я живой, — сказал он.
Кира замерла, пальцы чуть дрожали, слова застряли на губах. Ответ пришёл не сразу:
— Да, вижу.
— А раньше не видел никто, — сказал княжич, сжав плечи. — Все княжича видели, все силу. А я не только сила. Я человек.
— И думаешь, это открытие? — спросила Кира устало, с чуть заметной усмешкой.
— Для меня да, — признался Владимир тихо. — Для тебя, может, нет.
Она убрала руку, села ровно, ладони сжала в кулаки, будто собирала в них всё, что не может сказать вслух.
— Ты хочешь, чтобы я жалела? — спросила Кира, глядя прямо, голос у неё был твёрдый, без тени жалости.
— Нет, — покачал он головой, замолчал, пальцы сжал в кулаки, будто пытался что-то удержать внутри. — Я просто, когда ты рядом, легче дышать. Вот и всё.
— Это не лечение, Владимир, — сказала она с усталой усмешкой.
— Может, и не лечение, — ответил княжич, — но работает.
Кира чуть улыбнулась — не весело, а так, будто улыбка была единственным способом не заплакать.
— А если я уйду? — спросила она.
Владимир замедлил дыхание, пожал плечами.
— Тогда опять начнёт болеть.
— Ты сам себе это придумал, — сказала Кира.
— Пусть, — он посмотрел на неё серьёзно. — Зато правдоподобно.
Она перевела взгляд на шрам, задержалась глазами на неровной линии, что пересекала его грудь.
— Это ведь ты тогда на медведя полез? — спросила Кира.
— Да, — коротко ответил Владимир.
— Сам? — уточнила она.
— Сам, — подтвердил княжич, уголком рта дёрнулся. — Глупость. Хотел доказать, что не хуже отца.
— А оказался живой, — заметила Кира медленно, будто ставила точку.
Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то тяжёлое:
— И понял, что отцу я не нужен, если не умру.
Кира медленно подняла глаза, голос её стал совсем тихим:
— А мне ты нужен живой.
Владимир вздрогнул, будто это были не слова, а удар по груди — отшатнулся чуть назад, взгляд стал влажным, губы дрогнули, но он не ответил, только сидел, цепляясь пальцами за край лавки, будто держался за единственную точку равновесия.
— Не говори так, — прошептал княжич, голос дрогнул.
— Почему? — спросила Кира, улыбаясь чуть заметно, будто дразнила его.
— Потому что я могу поверить, — ответил Владимир глухо, в голосе смешались страх и надежда.
— А если поверишь — что тогда? — тихо спросила она, взглянув ему в глаза.
— Тогда конец всему, — просто сказал он, ни тени улыбки, ни бравады. — Потому что мне нельзя. Мне нельзя тебя любить.
— Уже поздно, — ответила Кира, склонив голову. — Ты давно это сделал.
Владимир закрыл глаза, устало провёл ладонью по лицу, пальцы сжались в висках.
— Может, и сделал, — выдохнул он, — только толку? Всё равно не умею быть нормальным.
— А что значит нормальным? — спросила она мягко.
— Без злости, без власти, без страха, — перечислил княжич. — Просто человеком.
— Так не бывает, — возразила Кира.
— У тебя бывает, — сказал Владимир, всматриваясь в её лицо.
— Нет, — покачала она головой. — Я просто научилась притворяться.
Княжич посмотрел на неё внимательно, долго, будто искал в её чертах отражение собственного страха.
— Значит, мы одинаковые, — сказал он.
— Значит, да, — тихо согласилась Кира.
Владимир поднял руку, медленно, с неуверенной осторожностью коснулся её щеки — пальцы были тёплые, и в этом прикосновении было всё то, что долго не решался сказать вслух.
— Боишься? — спросил он, едва касаясь её лица взглядом.
— Нет, — ответила Кира спокойно.
— А я да, — сказал княжич почти шёпотом. — Потому что если ты уйдёшь, я не справлюсь.
Кира положила ладонь поверх его руки, слегка прижала, будто удерживая не только пальцы, но и то, что он не решался сказать.
— Видишь? — тихо произнесла она, повторяя его недавние слова. — Всё зажило.
— Не всё, — ответил Владимир, качнув головой.
— Тогда покажи, что болит, — сказала Кира.
Княжич рассмеялся тихо, без звука, так, что дрогнули плечи.
— Если покажу — не отпустишь, — сказал он.
— Посмотрим, — ответила она мягко.
Владимир взял её пальцы, прижал к груди, туда, где когда-то был шрам.
— Вот, — хрипло произнёс он. — Тут.
Кира сжала ладонь сильнее, чувствуя под кожей его сердце — горячее, сбивчивое, живое.
— Это пройдёт, — сказала она.
— С тобой может быть, — выдохнул княжич.
— Не со мной, — поправила Кира. — С тобой самим.
Владимир посмотрел ей прямо в глаза — долго, внимательно, как будто впервые видел по-настоящему.
— Видишь? — спросил он.
— Вижу, — ответила Кира.
— Что? — уточнил княжич.
— Что ты человек, — произнесла она. — Не князь. Не зверь. Просто живой.
Владимир улыбнулся — по-настоящему, впервые за долгое время, и в этой улыбке не было ни силы, ни страха, только усталое, чистое тепло.
— Тогда лечи, если умеешь, — сказал он.
— Уже, — ответила Кира.
Княжич не понял, но и не спросил. Только наклонился ближе, осторожно, почти не касаясь, будто дыхание было достаточно, чтобы всё сказать.
Пламя камелька дрогнуло, наполовину потухло, по стенам скользнули длинные тени. За стеной кто-то крикнул, где-то тихо скрипнули двери — далёкий, чужой мир напомнил о себе.
Владимир шепнул.
— Видишь?
— Вижу, — сказала Кира. — Всё.
И больше никто не говорил. Только дыхание — медленное, живое, одинаковое, будто одно сердце на двоих.