Часть 3. Новгородская дышащая свобода.Глава 32. Дай нам князя!

Горница гудела, словно внутри поселился целый пчелиный рой — везде шелестели шаги, перешёптывались, кто-то кашлял, кто-то шептал имя князя. Воздух был тяжёлым, липким, будто за ночь напитался и дымом, и потом, и тревогой. Его можно было резать ножом, да никто бы не удивился, если бы тот затупился — такая стояла плотность. Дым от очага висел под самым потолком, не торопясь выходить в проём, серой шкурой растёкся по балкам, и сквозь него солнечный луч из узкого окна просачивался мутной, тусклой полосой — не светил, а только напоминал, что снаружи ещё день.

Послы стояли в центре горницы, прямо, напряжённо, ни один не поклонился — даже головы не склонили. На каждом — шапка меховая, крупная, блестела от тающего снега, шерсть намокла, по краям темнела. Кольчуги — старые, местами потёртые, с тусклым налётом, пахли сыростью, речной солью, и чем-то рыбьим, застарелым, как будто только вчера вытащили сеть на лёд. Лица суровые, будто выточены из обугленного дерева, и ни один не моргнул, пока на них смотрели — только взгляд у каждого цепкий, внимательный, будто за пазухой держит не только нож, но и собственный закон.

— Дай нам князя, — сказал старший, высокий, с рыжей бородой. — А то сами найдём.

Святослав поднял глаза лениво, как человек, которого выдернули из сна.

— Нашли смелость? — спросил он глухо.

— Мы не смелость ищем, — ответил другой, коренастый. — Нам порядок нужен. Город без князя не может.

— У вас порядок свой, — буркнул Добрыня из-за спины Святослава. — Вече у вас вместо головы.

— А без князя и вече — стая без вожака, — не унимался рыжий. — Купцы дерутся, варяги грабят, а в портах чужие корабли. Кто слово скажет? Кто ответ держать будет?

Святослав шумно выдохнул и потёр лицо ладонью.

— Всех моих сыновей мало вам? — спросил он.

— Старший ваш, Ярополк, в Киеве сидит, — сказал рыжий. — Олег в Древлянской земле. А нам нужен свой.

Пауза повисла, натянулась, как ремень на свежем морозе. Никто не двигался, только дрова в очаге потрескивали и в углу кто-то шмыгнул носом. Вдруг хлопнула дверь — резко, коротко, будто выстрел. Один из дружинников, молодой, в красном кафтане, поспешно вышел наружу, снег с его сапог просыпался на порог.

Святослав стоял в глубине горницы, спиной к окну, свет резал ему плечо, делая силуэт массивным. Он медленно оглядел зал, взгляд скользил по лицам — цепкий, чуть прищуренный. Остановился на Владимире: глаза у князя были тёмные, усталые, но внимательные, во взгляде мелькнуло что-то требовательное, тяжёлое.

Молчание между ними было долгим, но в этом молчании слышались и угроза, и ожидание, будто каждый в зале ждал, кто заговорит первым — сын или отец.

— Вот вам князь, — сказал он. — Берите робичича.

Гул прокатился по лавкам. Кто-то усмехнулся, кто-то кашлянул. Добрыня нахмурился и поднялся.

— Князь, — тихо сказал он. — Не то слово выбрал.

Святослав не ответил. Владимир стоял в тени, руки скрещены на груди. Лицо его было белым, губы сжаты.

— Отец, — сказал он глухо. — Если хочешь избавиться — скажи прямо.

— Я сказал, — ответил Святослав. — Едешь в Новгород.

Послы переглянулись. Рыжий поджал губы.

— Мы думали, — начал он. — Не обижайтесь, великий князь, но сын рабыни — не то, что хотели бы вечевые люди.

Добрыня хмыкнул.

— А вы хотели князя с перьями на шапке? — спросил он. — Возьмите любого, всё одно кормить придётся.

— Не кормить, а слушать, — огрызнулся коренастый. — Нам нужен тот, кто понимает, что Новгород — не холоп киевский.

Святослав ударил ладонью по подлокотнику стула.

— Хватит! — сказал он. — Будет вам князь. А какой он — не ваше дело.

Послы замолчали. Один из них, молодой, с узким лицом, пробормотал тихо:

— Нам мир нужен, а не насмешка.

— Мир у вас будет, если язык за зубами держать будете, — отрезал Добрыня.

Кира стояла в стороне, у стены, старалась не дышать громко. Она видела, как напряглись плечи Владимира, как дрогнули пальцы на кулаках.

— Отец, — снова сказал княжич. — Почему я? У тебя сыновей трое.

Святослав посмотрел прямо.

— Потому что двое делят власть, а ты не делишь, — ответил он.

— Значит, я изгнанник, — сказал Владимир.

— Значит, ты князь, — ответил Святослав.

— Без земли? Без людей? — спросил Владимир.

— Люди там, — Святослав кивнул на послов. — Земля там. Что сможешь взять — твоё.

— А если не смогу? — спросил княжич.

— Тогда не мой сын, — ответил Святослав.

Тишина легла тяжело. Только потрескивал очаг. Рыжий посол кашлянул и понизил голос.

— Мы примем, — сказал он. — Если он не будет грабить. У нас свои порядки.

— Свои порядки забудьте, — резко сказал Добрыня. — Там будет порядок княжий.

— Посмотрим, чей сильнее, — отрезал посол.

Святослав махнул рукой, будто отгонял мух.

— Всё, хватит, — сказал он, встал и опёрся на рукоять меча. — Берите его.

— Сейчас? — спросил Добрыня.

— Сейчас нет, — ответил Святослав и посмотрел на сына. — Утром. Пусть ночь подумает, как быть князем.

Великий князь задержался на миг, будто что-то хотел сказать, но только мотнул головой и повернулся к дверям. Его шаги были тяжёлыми, медленными, на мехах остался след инея, а за ним потянулся плотный, едкий запах дыма и старого, въевшегося в кольчугу пота. Послы молчали, как и прежде — ни один не выдал ни жеста, ни взгляда, только перехватили друг у друга короткое, тревожное одобрение.

Когда князь скрылся за дверью, та хлопнула глухо, со звоном засовов. На миг стало совсем тихо, словно воздух в горнице сгустился, потолок опустился ниже, а каждый звук раздавался вдвое громче. Послы стояли немного, потом, не сговариваясь, один за другим вышли вслед за князем — шаги их быстро затихли на снежном крыльце.

Святослава уже не было. Осталась только сажа на закопчённых брёвнах, горький привкус в воздухе, след от сапога в грязи возле очага.

Владимир стоял у стола, не двигаясь, глаза его были опущены на пустой кубок. Он сжал его в ладони, словно ждал, что в нём найдётся хоть глоток чего-то другого, кроме тишины и недосказанности. Тени от огня дрожали по стенам, и в этом неуютном свете казалось, что горница стала больше, холоднее, чем прежде.

— Дай нам князя, — прошептал он. — Дали.

Добрыня дотронулся до его плеча.

— Держись, — сказал он. — Это шанс.

— Это ссылка, — ответил Владимир.

— В ссылке иногда живут дольше, чем во дворце, — заметил Добрыня.

Кира шагнула ближе и едва слышно сказала.

— Мы поедем.

Княжич посмотрел на неё, взгляд жёсткий, уставший.

— Мы? — переспросил он.

— Я жена, — ответила Кира. — Или теперь и это не нужно?

— Нужно, — сказал Владимир после паузы. — Только я не знаю, зачем.

— Затем, что Новгород холодный, — ответила она. — Кто-то должен будет разжигать очаг.

Он опустил глаза.

— Я не хотел туда, — признался княжич.

— А выбора нет, — сказала Кира. — Никогда нет.

Рыжий посол, будто не выдержав тишины, произнёс громко:

— У нас князя выбирают вечем. Не киевской рукой.

— Тогда зачем приехали? — отрезал Добрыня.

Посол замялся.

— Хотели выбрать, — сказал он. — А теперь заберём, что дали.

Он говорил без радости, голос его был сухой, будто устал за долгие годы и теперь выдыхал только то, что осталось от былого огня. Остальные кивнули в ответ, никто не стал спорить, слова застревали в горле, как густой дым под потолком.

Когда они вышли, дверь снова хлопнула — коротко, гулко, как выстрел в туман. На мгновение в горнице стало ещё тише, все разговоры, даже самые тихие, стихли, будто вместе с князем ушёл и последний гул живого.

Святослава уже не было. Осталась только сажа, чёрные разводы на стенах, потёки от былых зим, да горечь в воздухе, густая, липкая, от которой першило в горле. Пахло сыростью, углём и чем-то ещё — тревогой, не высказанной до конца.

Владимир стоял у стола, не шевелясь, глядя в пустой кубок. Пальцы его сжимали глину, как будто там, на дне, можно было отыскать ответ — хоть на что-то из того, что так и не было сказано. Свет из окна уже почти исчез, в горнице царила полутень, и каждый вздох казался слишком громким.

— Дай нам князя, — прошептал он. — Дали.

Добрыня дотронулся до его плеча.

— Держись, — сказал он. — Это шанс.

— Это ссылка, — ответил Владимир.

— В ссылке иногда живут дольше, чем во дворце, — заметил Добрыня.

Кира шагнула ближе и едва слышно сказала:

— Мы поедем.

Княжич посмотрел на неё, взгляд жёсткий, уставший.

— Мы? — переспросил он.

— Я жена, — ответила Кира. — Или теперь и это не нужно?

— Нужно, — сказал Владимир после паузы. — Только я не знаю, зачем.

— Затем, что Новгород холодный, — ответила она. — Кто-то должен будет разжигать очаг.

Он опустил глаза.

— Я не хотел туда, — признался княжич.

— А выбора нет, — сказала Кира. — Никогда нет.

Рыжий посол, будто не выдержав тишины, произнёс громко:

— У нас князя выбирают вечем. Не киевской рукой.

— Тогда зачем приехали? — отрезал Добрыня.

Посол замялся.

— Хотели выбрать, — сказал он. — А теперь заберём, что дали.

Двор гудел, точно растревоженный улей: по насту шлёпали шаги, то и дело скрипели полозья, хлопали крышки сундуков. Слуги носились туда‑сюда, чуть не сталкиваясь друг с другом; один, оглядываясь на санника, громко выкрикивал, что верёвки коротки, не хватит крепко завязать поклажу, другой в сердцах пинал меха, ругаясь сквозь зубы — вода лилась с них, насквозь отсыревших за ночь.

Кто‑то ворчал над узлами, кто‑то пробегал мимо с охапкой дров, рукав зацеплялся за скобу — падали щепки, все тут же расталкивали друг друга. Лошади нервно били копытом, фыркали, из ноздрей вырывался пар, густой и тёплый на морозе.

Воздух был тяжёлый — как будто каждый вдох приходилось продавливать сквозь плотный слой смолы, пропитанной конским потом и влажным дымом от тлеющих поленьев. Над двором висела низкая, мутная серая дымка — солнце едва пробивалось сквозь неё, делая всё ещё мрачнее, ещё теснее.

— Куда ты ставишь? — рявкнул Владимир, махнув рукой. — Не туда! Это на вторую ладью!

— Там места нет, княже, — отозвался дружинник, вытирая рукавом пот.

— Сделай место, — отрезал княжич. — Или брось что-нибудь своё.

Добрыня стоял чуть поодаль, руки за поясом, наблюдал.

— Слишком круто берёшь, — буркнул он. — Люди и так на нервах.

— Пусть боятся, — ответил Владимир. — Зато работать будут быстрее.

— Боятся — не значит верят, — сказал Добрыня.

— Мне сейчас всё равно, — отрезал княжич. — Главное, чтобы плыли.

Кира стояла у стены, перебирала мешочки с травами, пересчитывала инструменты. Пальцы её дрожали, но она старалась не показывать.

— Тяжёлый, — сказала она, глядя на котелок. — Лучше возьми меньше, всё равно всё не довезём.

— Без этого нельзя, — ответила она сама себе глухо. — Без этого там не выживем.

Владимир подошёл ближе.

— Что ты бормочешь? — спросил он.

— Считаю, — сказала Кира. — Мне нужно, чтобы всё было под рукой. Там может не быть ничего.

— Там есть всё, — отмахнулся княжич. — Торгаши, меха, соль. Люди живут, не мрут.

— Они не мрут, потому что кто-то их лечит, — ответила она спокойно.

Он задержал взгляд.

— Опять споришь? — спросил Владимир.

— Не спорю. Просто не хочу, чтобы ты думал, будто это прогулка, — ответила Кира.

Добрыня усмехнулся.

— Вот видишь, княже, уже два ума в доме, и оба спорят. Один родом из Киева, другой из какой-то черниговской ямы, — сказал он.

— И оба правы, — сказала Кира. — Только по-разному.

— Тише, — Владимир поднял руку. — Я не хочу разговоров. Ни про род, ни про яму.

Добрыня хмыкнул, но замолчал.

— Княже! — крикнул кто-то с пристани. — Третий ящик с серебром нашли под навозом, весь сырой!

— Выкини к чертям, — рявкнул Владимир. — Не понесу гниль на ладью!

— Это же серебро! — растерялся слуга.

— Тогда суши! — отрезал княжич. — Хоть в печь засунь!

Слуга побежал обратно, скользнув по грязи. Кира тихо сказала.

— Ты их сейчас всех выжжешь. Они же не виноваты.

— Они не виноваты, — повторил Владимир, — а я виноват?

— Ты княжич, — ответила она. — У тебя нет права на истерику.

Княжич резко обернулся.

— Ты говоришь, будто ты княгиня, — сказал он.

— Я твоя жена, — спокойно ответила Кира. — Значит, мне жить там же, где и ты. И если ты рухнешь, меня похоронят рядом.

Владимир открыл рот, но слов не нашёл. Добрыня кивнул ей одобрительно.

— Умеет, — пробормотал он. — Вот так и надо с князьями — прямо в лоб.

— Дядя, — процедил Владимир, — иди к ладьям, смотри, чтобы весла проверили.

— Уже посмотрел, — сказал Добрыня. — А теперь смотрю, чтобы ты голову не потерял раньше, чем плыть начнёшь.

— Добрыня…

— Ладно, молчу, — отмахнулся он.

Владимир подошёл к стене, где лежал его меч, взял его и провёл пальцем по лезвию.

— В Новгороде меня будут считать чужаком, — сказал княжич глухо. — Сын рабыни, князь из Киева, посланный сверху. Они не примут.

— Тогда заставь их, — ответила Кира. — Только не страхом.

— А чем же, травами твоими? — спросил он.

— Головой, — сказала она. — Ты умнее, чем сам о себе думаешь.

Княжич усмехнулся коротко.

— Скажи это ещё раз, может, поверю, — сказал Владимир.

— Поверишь, когда начнёшь слушать, — ответила Кира.

Добрыня не удержался.

— Э, не доводи его, девка. Он сейчас не муж, а узел из нервов.

— Пусть развяжется, — сказала Кира. — Иначе нас всех потянет ко дну.

— Хватит! — резко сказал Владимир. — Все! Делаем, что надо. До заката всё должно быть готово.

Княжич пошёл к воротам, крича по дороге:

— Проверить весла! Вынести оружие! Третью ладью не грузить — трещит, я слышал!

Слуги сразу бросились выполнять, не споря — кто-то схватил моток верёвки, кто-то начал трясти меха, выжимая воду, чтобы хоть немного высушить. Воздух наполнился суетой, обрывками команд, резким стуком по саням, хриплым кашлем — всё это смешивалось в общий гул, от которого звонко отдавалось в висках.

Кира осталась стоять у своего сундука, не двигаясь, чуть в стороне от всей этой спешки. Рядом в груде вещей — горсть книг с потертыми корешками, мешочек с солью, полотняная рубаха, аккуратно сложенная поверх — её маленькое имущество, чужое среди грубых, громоздких поклаж. Она держалась спокойно, взгляд упрямо скользил по замятой крышке сундука, но пальцы нервно сжимали край, будто боялась, что и это вот‑вот отнимут.

Добрыня подошёл ближе, остановился так, чтобы их разговор не слышал никто из суетящихся слуг. Его шаги были мягкие, осторожные, но плечи напряжены, в движениях сквозила тревога. Он понизил голос — шёпот был глухой, хриплый, будто он говорил о вещах, которые нельзя обсуждать ни при ком.

— Он переживёт. Просто ему больно, что отец выкинул как ненужное.

— Я знаю, — ответила Кира. — Только боль не оправдывает злость.

— Злость — это топливо, — сказал Добрыня. — Без неё не дойдёт.

— А если сгорит раньше, чем дойдёт? — спросила она.

Добрыня пожал плечами.

— Тогда хоть ярко загорится, — ответил он.

Владимир вернулся, лицо запорошено пеплом, глаза усталые.

— Всё готово, — сказал княжич. — Уходим к вечеру.

— А если буря? — спросила Кира.

— Буря уже была, — ответил Владимир. — Там, в тереме. Теперь только ветер.

Она посмотрела ему вслед, когда княжич снова ушёл к людям, и тихо шепнула.

— Это не ссылка. Это шанс.

Добрыня рядом хмыкнул.

— Если доживём — может, и шанс, — сказал он. — Если нет — могила приличная будет, северная.

Он усмехнулся, но глаза его были серьёзные. На пристани кричали.

— Отчаливаем к вечерней звезде!

И шум, и звон, и топот множества ног — всё слилось в один сплошной гул, словно сам воздух гудел под давлением чужих голосов и невысказанных мыслей. Мир вокруг был полон дыма, тревоги, терпкого запаха сожжённой смолы и тоски по дому, который не вернуть.

Ладья раскачивалась на медленных волнах, у самого борта вода мерно билась, густо, с низким гулом, будто где-то под досками билось огромное сердце — неутомимое, тяжёлое, ведущее их вперёд. Весла скрипели, каждое движение отдавалось по всему корпусу глухой дрожью. Воздух был тяжёлый, влажный, всё вокруг пропитано гарью от костров, что курились где-то на берегу, терялись в тумане и быстро становились частью однообразной сырой пустоты.

Берега медленно отступали, сначала размывались в дымке, потом исчезали совсем, как будто туман поглощал их, стирал все очертания, оставляя только воду и неясные силуэты вдали. Всё, что было родным, исчезало за завесой — неразличимо, недосягаемо.

Владимир стоял на носу ладьи, высокий, прямой, руки сцеплены за спиной так крепко, что костяшки побелели. Плащ его хлопал от порывов ветра, то прижимаясь к спине, то развеваясь, словно парус, — в нём был весь его упрямый характер. Лицо у него было напряжённое, взгляд упёртый, направленный куда-то вдаль, где не было ни солнца, ни пути, только бесконечная серая вода и муть впереди.

— Держи ровно, — бросил княжич, не оборачиваясь. — Влево не тяните.

— Ветер боком, княже! — крикнул гребец. — Течение давит.

— Держи, я сказал! — голос резкий, почти срывающийся.

Добрыня подошёл, глядя на воду.

— Зачем орёшь? — спросил он. — Люди не глухие.

— Пусть слышат, кто командует, — ответил Владимир.

— Командир тот, кто ведёт, а не тот, кто орёт, — буркнул Добрыня.

Кира стояла за его спиной, обхватив плечи плащом. Ветер забирался под ткань, пах холодом и смолой.

— Пусть кричит, — тихо сказала она. — Лучше кричит, чем молчит.

Владимир обернулся.

— Я слышал, — сказал княжич.

— Хорошо, — ответила Кира. — Значит, не оглох от злости.

Он усмехнулся коротко, без веселья.

— Ты всегда с уколом, — заметил Владимир.

— Потому что без укола ты не слушаешь, — ответила она.

Добрыня, глядя вдаль, пробормотал:

— Женщина в пути — к перемене. А какая — не скажу.

— Перемена уже есть, — сказал княжич. — Меня выслали.

— Не выслали, — ответил Добрыня. — Отправили. Есть разница.

— Разницы нет, когда за спиной Киев, — отрезал Владимир. — Там осталась честь.

Кира подошла ближе.

— Хочешь — вернёмся? — спросила она.

— Глупости, — резко сказал княжич. — Куда? Под ноги Ярополку?

— Тогда перестань жалеть себя, — сказала Кира.

Владимир резко повернулся.

— Я себя не жалею, — ответил он.

— Тогда кого? — спросила она.

Княжич стоял молча, не проронив ни слова — только сжимал ладонью бортик ладьи, как будто в этом деревянном упоре искал хоть каплю устойчивости. Доска под пальцами была ледяная, шершавая, вся пропитанная влагой — по ней ползли крупные капли, стягивая холод в кости. Кожа побелела, ногти впились в дерево, но он не отпускал, будто только так можно было удержаться на плаву, не дать себе дрогнуть.

Добрыня стоял рядом, глядел на Владимира, потом перевёл взгляд на гребцов. Кивнул коротко — тот жест, что сразу воспринимался как команда, и весла заскрипели чуть быстрее, ладья пошла живее. Мышцы у гребцов вздулись под полотняными рубахами, дыхание стало громче, чуть слаженнее. Их тени поднимались и опускались в едином ритме, как сердце, бьющееся где-то внутри тёмного, сырого корпуса.

Вода за кормой разбивалась на мелкие волны, стелилась по реке пеной. Ладья уходила дальше от берега, и чем дальше, тем сильнее казался холод, а туман плотнее обнимал весь мир вокруг.

— Ровней! Весла держи! Смотри, чтобы не перекосило! — крикнул он.

Послышался плеск, ладья качнулась.

— Там за поворотом ещё видно Киев? — спросил кто-то из дружинников.

— Уже нет, — ответил другой.

Кира посмотрела назад. Берег уходил, медленно, будто тянул за собой нить.

— Исчез, — сказала она.

— Пусть, — ответил Владимир. — Пусть исчезает.

— А ты думал, что тебе легко будет? — спросил Добрыня. — Новгород не Киев. Там не поклонятся. Там спорить будут.

— Пусть спорят, — сказал княжич. — Я не их отец.

— Но князь, — напомнил Добрыня.

— Князь, которого им спустили сверху, — сказал Владимир, горько усмехнувшись. — Они будут смотреть и шептать: рабичич.

— Пусть шепчут, — вмешалась Кира. — Главное, чтобы слушали, когда говоришь.

Княжич взглянул на неё.

— А если не будут? — спросил он.

— Тогда говори громче. Но не криком. Делом, — ответила она.

Добрыня хмыкнул.

— Она права, — сказал он. — Там ухо у людей хитрое. Силу они видели всякую, а вот разум уважают редко.

— Я не хочу быть умным, — сказал Владимир. — Я хочу быть живым.

— Для начала доплыви, — ответил Добрыня.

Ветер усилился, парус хлопнул. Гребцы заматерились, поправляя рёбра ладьи.

— Береги курс! — крикнул один. — Течение тянет!

— Пусть тянет, — сказал княжич. — Главное, чтобы не назад.

Кира стояла рядом, молчала. Потом тихо сказала:

— Когда мы плыли сюда в первый раз, ты всё время молчал.

— Тогда я не знал, куда, — ответил Владимир.

— А сейчас знаешь? — спросила она.

Княжич глянул на север, где туман ложился над рекой плотным поясом.

— Нет, — сказал он. — Но знаю, откуда. И этого достаточно.

Добрыня сплюнул за борт.

— Вот и ладно, — сказал он. — Знать, куда — это дело потом. Главное, не потерять, кто ты.

— А кто я, дядя? — спросил Владимир.

Добрыня посмотрел прямо.

— Пока не знаю, — ответил он. — Посмотрим, кем станешь.

Гребцы подхватили ритм, вода била под борт. Ладья шла ровно, уверенно.

Кира посмотрела на Владимира — лицо жёсткое, глаза прищурены.

— Тебе страшно? — спросила она тихо.

Княжич не сразу ответил.

— Нет, — сказал он наконец. — Только холодно.

Кира положила руку ему на плечо.

— Будет теплее, когда ветер переменится, — сказала она.

— А если не переменится? — спросил Владимир.

— Тогда согреем сами, — ответила она.

Княжич кивнул.

— Держись крепче, — сказал он вдруг. — Сейчас порог.

Вода впереди заволновалась, ладья качнулась, плеснула через край. Гребцы закричали, но держали ритм.

— Ещё раз! — крикнул Добрыня. — Держи нос!

Владимир резко схватил Киру за руку, пальцы у него были горячие, чуть дрожащие — не от страха, а от слишком крепкого напряжения. В этот момент ладья вдруг нырнула в волну, накренилась, пошла боком, потом плавно выровнялась, вода плеснула через борт, окатила сапоги ледяным привкусом. Всё смешалось — плеск, стук досок, рёв ветра, крики гребцов, тяжёлый запах сырого дерева и дыма.

Кира замерла, стиснула его ладонь, почувствовала, как трясётся тонкая кость у него под кожей. Потом ладья выровнялась, вошла в ровное течение, и мир вокруг стал чуть тише, чуть безопасней, будто сама река дала им на миг передышку.

— Видишь? — прошептала она, почти не веря, что говорит это вслух. — Мы плывём.

Княжич не сразу ответил, долго смотрел вперёд, туда, где туман уже съедал берег, где ни одной детали прошлого больше не было видно.

— Вижу, — сказал Владимир глухо. — Теперь назад не будет.

Кира только кивнула, глаза её были ясные, спокойные, как будто в этом не было ничего страшного.

— И хорошо, — ответила она, с трудом улыбнувшись.

Владимир сжал её руку крепче, не отпуская — даже когда ветер поднимал брызги, даже когда холод пробирал до костей. Ладья шла по течению, волны расступались, а река втягивала их в себя всё глубже, унося туда, где за густым туманом, где-то на краю чужой земли, начиналась их новая, другая жизнь.