Глава 40. Долгая ночь Братислава

Спустя 1 год

Киру скрутило резко, неожиданно — сначала она даже не разобрала, это снова боль в животе или просто поясницу сковало от сырости, холода, усталости после дня на ногах. Стоя у стола, она перебирала пучки зверобоя и мяты, пересчитывала стебли, распутывала нитки, и вдруг почувствовала, как внутри всё сжалось, кольнуло больно и глубоко. Пальцы сами выпустили нитку, травы с шелестом рассыпались по полу, жёлтые и зелёные, пахнущие солнцем и горечью.

Она машинально упёрлась ладонью в край лавки, чтобы не осесть прямо на пол — доски под ногами качнулись, комната поплыла, стало трудно дышать. Кира стиснула зубы, закрыла глаза, пережидая этот приступ, — ощущение было такое, будто кто-то изнутри провёл по телу тупым гвоздём, а затем стал тянуть всё сильнее, выдирая последние силы.

— Не сейчас, пожалуйста, — сказала она вслух, глупо, словно спорила с кем-то невидимым. Затем Кира вдохнула, выдохнула и медленно пошла к двери, будто это была всего лишь судорога.

На середине светлицы она остановилась, потому что вторая волна боли ударила ниже, коротко и резко, словно кто-то внутри схватил её и провёл ножом. За дверью слышались босые шаги, прялка стучала ровно, как всегда. Кира отворила створку двери.

— Эй, ты там, — её голос получился тише, чем она хотела. — Позови повитух. Немедленно. И принеси воды. Поставь котелок на огонь. Быстро.

Девушка подняла глаза, и в её взгляде сначала мелькнуло недоумение, словно она подумала: «Опять княгиня что-то придумала», а затем — страх, когда Кира не стала ничего объяснять. Девушка только кивнула, слишком резко.

— Сейчас, княгиня, сейчас, я побегу за повитухами, — пробормотала она и сорвалась с места.

Кира закрыла дверь за собой, прислонилась к ней спиной, чувствуя, как холод дерева пробирает до костей. Лёгкий пот мгновенно выступил у висков, скатился по щеке, будто кто-то плеснул на неё тёплой водой, и по коже пошла дрожь.

«Это оно. Началось», — мелькнуло у неё в голове, сухо, без удивления, только с внутренним согласиям с болью, которая неотвратимо росла.

Она заставила себя дойти до лавки, не позволяя ногам подогнуться, села прямо, медленно, будто на показ, чтобы не упасть, не дать себе права на слабость. Сидела ровно, спина напряжена, плечи подняты, старалась дышать глубоко, втягивая сырой воздух комнаты, чтобы не задохнуться.

Ветер снаружи рвал ставни, скрежетал ими так, что в тёмной светлице всё дрожало, будто кто-то изо всей силы бросал горсти песка и льда в стены терема. За окном метель свистела, заламывалась, не давала разглядеть даже ближайшие сугробы, а внутри дым от очага стлался низко — тёплый, пахучий, густой. Запахи высушенных трав смешивались с ароматом сырого дерева, старого воска, влажной земли у порога, всё перемешивалось в тяжёлый, одурманивающий дух.

Дверь вдруг распахнулась настежь, в комнату, словно подхваченная ветром, влетела та же девушка, что была у печи, — щеки её горели, губы дрожали. За ней почти вбежали ещё двое: одна в платке, на котором еще не растаяли комья снега, вторая с руками, сжатыми в кулаки, будто готовая к самому плохому. Их взгляды метнулись к Кире — ожидание, тревога, попытка понять, что происходит, читались во всём их облике.

— Княгиня, повитухи скоро будут, я послала за ними к боярским дворам, там опытные, знающие женщины, — девушка тараторила, не останавливаясь. — Вам лечь? Нужно, чтобы вы легли?

— Не кричи, — сказала Кира и удивилась, что голос прозвучал ровно. — Воду кипяти. Приготовь чистые тряпки. И вымойте руки. С золой, поняла? С золой и горячей водой.

— С золой? — переспросила девушка, словно не поняла слова.

— С золой. Не спорь. Делай.

Кира снова согнулась, прикусила губу, чтобы не застонать. Боль ещё не была раздирающей, но уже имела свой характер — словно тело проверяло, насколько она готова.

— А князь? — спросила другая девушка, испуганно, почти шёпотом. — Нужно позвать князя?

Кира подняла на неё взгляд.

— Пока не нужно. Не сейчас. Позже.

— А если… — начала девушка.

— Позже, — повторила Кира.

Шаги за дверью стали громче — пришли повитухи, и их приход не был тихим. Три пожилые женщины, закутанные в шерстяные платки, с щеками, покрасневшими от мороза, вошли с уверенными, несуетливыми движениями. Они принесли с собой запах улицы — снега, дыма и мокрого меха.

— Где она? — сказала первая, не спрашивая, а требуя ответа.

— Вот, — девушка махнула рукой, и ей тут же прилетело по пальцам.

— Не махай на княгиню. Ты что, глупая?

Кира сидела на лавке, держась за её край. Первая повитуха подошла ближе, посмотрела на неё внимательно, не с жалостью, а как на задачу, которую нужно решить.

— Давно началось? — спросила она.

— Час, может, меньше, — ответила Кира. — Боль идёт не ровно, волнами.

— Воду кипятят? — спросила вторая повитуха, полная, в валенках, и сама заглянула в очаг.

— Кипятят, — буркнула девушка.

— Не бурчи мне, — отрезала повитуха. — Лавку приготовили?

— Шкуры есть, — сказала третья, самая тихая, но с цепким взглядом.

— Давай шкуры. И чистое полотно сверху. Не то, что по полу таскали, а чистое.

Кира попыталась встать сама, но живот схватило на полпути — ноги сразу стали чужими. Первая повитуха подхватила её под локоть.

— Тише. Не геройствуй. Всё равно придётся терпеть.

— Я не геройствую, — выдохнула Кира. — Я просто хочу понимать, что вы делаете.

— Понимать она хочет, — фыркнула полная повитуха. — Слишком умная.

Повитуха бросила на неё строгий взгляд.

— Она княгиня. Не трынди при ней.

— Да я не… — начала полная, но замолчала.

Киру уложили на лавку боком, подложили шкуры, сверху накрыли чистыми полотнами. Кто-то сунул ей в руку деревянный брусок, чтобы она могла держаться. Тёплый котелок шипел на огне.

— Дыши, — сказала тихая повитуха. — Не зажимай горло. Пока ещё не самое тяжёлое.

— Я знаю, — ответила Кира. Но на следующей схватке она уже не знала, что говорить, потому что боль стала шире, тяжелее, словно кто-то медленно вкручивал что-то в кости её таза.

— Сколько раз ты рожала? — спросила повитуха, раскладывая у огня тряпки.

— Ни разу.

— Первый раз, — сказала повитуха, и её тон был одновременно приговором и констатацией факта. — Ладно. Будем смотреть.

— Смотрите, — сказала Кира. — Только руки… я просила. Горячая вода, зола, чистое полотно.

Полная повитуха хмыкнула.

— Мы и без тебя знаем, что делать.

— Нет, — сказала Кира и посмотрела на неё прямо. — Вы не знаете того, что знаю я. Мойтесь. Прямо сейчас.

Полная помолчала, затем с силой опустила ладони в миску и начала тереть их золой, словно злилась не на грязь, а на Киру.

— Умница, — сказала повитуха, и не было ясно, кому это адресовано — ей или Кире.

Схватки накатывали одна за другой — без пощады, будто чья‑то упрямая рука выжимала боль до последней капли. В минуты затишья Кира проваливалась в полудрёму, тело тяжелело, и на миг казалось, что всё обошлось, что можно выдохнуть, поймать хоть крошечную передышку. Но тут же новая волна накрывала — резкая, беспощадная, вырывала изнутри, заставляла вздрагивать всем телом, вцепляться в край лавки так, что пальцы белели.

Она поймала себя на том, что считает не секунды, не удары сердца — а вдохи: короткий, длинный, ещё один… между схватками воздух казался сладким, живым, а с болью становился ржавым, колючим, почти ядовитым.

За стенами метель всё крепчала; ветер бил по терему с такой силой, что дом скрипел, будто сопротивлялся натиску стихии. В сенях кто‑то с размаху хлопнул дверью, — в комнату ворвался новый сквозняк, по потолку пошла дрожь, и с балок осыпалась серая пыль, закружилась в свете лучины. Всё вокруг наполнилось предчувствием — как перед бурей, когда не знаешь, сколько ещё выдержишь, но уже слишком поздно останавливаться.

— Где князь? — спросила тихая повитуха у девушек.

— На дворе был, — зашептали они.

— Пусть будет рядом. Но сюда пока не лезет, — сказала повитуха. — Это не мужская работа.

Кира хрипло рассмеялась, но тут же пожалела, потому что смех отдался болью в животе.

— Это моя работа, — выдохнула она. — Моё тело.

— Твоё, — согласилась повитуха. — Поэтому слушай нас.

Она всё-таки осмотрела Киру. Кира почувствовала холодные, напряжённые и уверенные пальцы. Затем заметила, как повитуха замолчала на секунду дольше, чем нужно.

— Что? — спросила Кира резко.

— Тише, — сказала полная повитуха. — Не ори.

— Я не ору. Что там?

Повитуха убрала руку, вытерла её о тряпку, посмотрела на тихую, и та едва заметно покачала головой.

— Дитя сидит неправильно, — наконец сказала повитуха.

У Киры внутри всё оборвалось — не красиво, без слов, просто пустота и холод.

— Тазовое предлежание, — сказала она сама, опередив их попытку подобрать мягкое слово.

— Чего? — переспросила полная повитуха.

— Сидит попой или ножками, как вы там говорите, — Кира вдохнула, посмотрела на них. — Значит, будет тяжело.

— Ещё не значит, — сказала тихая повитуха. — Бывает, что дети выходят.

— Бывает, — повторила Кира. — А бывает, что нет.

Повитуха резко хлопнула ладонью по лавке, не по Кире, а рядом.

— Хватит. Не каркай. Твоё дело — тужиться, когда скажем.

— Моё дело — выжить, — сказала Кира, и её голос дрогнул не от слабости, а от злости. — И вытащить ребёнка живым.

Полная повитуха посмотрела на неё с раздражением, но уже без насмешки.

— Вот как заговорила, значит, не совсем слабая, — пробормотала она.

День или ночь — она уже не знала. Время стало вязким, растеклось между схватками, между обрывками боли и коротких затиший. Одна лучина сгорала, её меняли на другую, и в их треске, в коротких вспышках света мерещилось, будто в доме давно никто не спит, будто всё повторяется снова и снова.

Девушки сновали по светлице — то подливали воду в кувшин, то ставили на огонь новый котелок, то приносили чистую тряпку, быстро, молча, стараясь не смотреть лишний раз в лицо Киры. Они двигались слаженно, но в их жестах чувствовалась тревога, прятавшаяся за привычкой, за многократной отработанностью таких ночей.

Метель за стеной выла, рвала воздух, забивала снегом окна и щели. Этот вой был не просто фоном, не той сказочной музыкой, что вспоминают потом — он был настоящей угрозой. Никуда не выйти, никого не позвать, не привести за лекарем, если случится беда. Всё здесь, всё замкнуто между стенами, между углями в очаге и досками пола. Всё сейчас — в этом круге, где каждая минута тянется вдвое дольше, чем могла бы, и выхода нет ни для одной из них.

— Дыши, дыши, — тихая повитуха сидела у головы Киры, держала её за плечо. — Не ломайся, княгиня. Ещё рано ломаться.

— Я не ломаюсь, — выдохнула Кира и тут же застонала, потому что новая схватка пришла глубже, ниже, с давлением, с ощущением, что тело хочет вытолкнуть что-то, но не может.

— Началось тужить? — спросила повитуха.

— Да, да, — Кира сглотнула. — Да.

— Рано.

— Как это рано? — она почти огрызнулась, и сама поняла, что звучит не как княгиня, а как загнанный человек.

— Потому что рано. Порвёшься и умрёшь. Слушай меня, — повитуха наклонилась. — Тужь, когда я скажу.

— Мне больно, — сказала Кира сквозь зубы.

— Всем больно, — ответила полная повитуха. — Думала, это как травку попить?

Кира почувствовала раздражение, хотела отозваться резко, оборвать чей-то торопливый совет или неуместную жалость, но сил не осталось. Слова застряли в горле, выдох вышел пустой, только короткий, согласный кивок — будто она смирилась с чужой волей, хотя внутри всё рвалось на клочки.

В светлице становилось всё душнее, теснее, когда вдруг, в самый разгар метели, дверь распахнулась настежь, ударившись о стену. Вошёл Владимир — быстрый, тяжёлый шаг по половицам, шуба сбилась на плечах, волосы спутаны, мокрые, в них блестел растаявший снег. Лицо его было белым, губы чуть поджаты, на щеках багровели полосы, будто его хлестал встречный ветер всю дорогу.

Он шагнул внутрь так резко, что девушки бросились к нему, заслоняя проход, — кто-то схватил его за рукав, кто-то пытался увести в сторону, уговаривая остаться за порогом. Всё это — шёпотом, торопливо, с тревогой в глазах. Но Владимир, казалось, ничего не слышал: взгляд его сразу нашёл Киру, и во всём облике была та решимость, что не знает ни препятствий, ни чужих слов.

— Княже, не сюда, — повитуха поймала его за рукав. — Не мешай.

— Где она? — он не кричал, но голос рвал воздух. — Кира!

Кира повернула голову, и от этого движения её накрыла новая схватка. Она застонала и не смогла сразу ответить.

— Кира, — Владимир подошёл ближе, увидел её лицо, мокрое от пота, увидел руки, вцепившиеся в лавку. — Как долго? Сколько?

— Вон, — сказала повитуха. — Выйди.

— Я не выйду, — резко сказал Владимир. — Это моя жена.

— Она сейчас не жена. Она работа, — отрезала полная повитуха. — А ты под ногами.

— Я ей не под ногами! — сорвался Владимир. — Закрой рот.

Кира с трудом подняла ладонь, поймала его пальцы.

— Владимир, не ругайся, — выдохнула она.

— Как не ругаться, — он почти прошептал, но голос дрожал. — Они…

— Они делают, — прервала Кира. — Они делают правильно. Не мешай.

Он посмотрел на неё так, словно её слова били сильнее любого крика.

— Я рядом, — сказал он. — Просто рядом.

— Тогда молчи, — Кира вдохнула. — Дай мне слышать их.

Повитуха кивнула Владимиру, уже чуть мягче.

— Сядь там, у стены. Не лезь руками. Не командуй. Если запаникуешь, выйдешь сам, понял?

— Понял, — быстро сказал он и сел, как велели, но его рука всё равно тянулась к Кире, словно он хотел держать её за ладонь и остановить этим смерть.

— Дайте ей воды, — сказала тихая повитуха.

— Я! — Владимир вскочил.

— Не кипяток, дурень, — буркнула полная повитуха, — обычной.

— Я знаю, — огрызнулся он и тут же смолк, потому что Кира посмотрела на него — не ругаясь, а прося глазами: «Не сейчас».

Он поднёс ей чашу. Кира выпила глоток, вода была тёплой и пахла деревом.

— Тужит, — сказала Кира и сжала зубы. — Сильно.

— Сейчас, — повитуха присела ниже, проверила снова. Её лицо стало жёстче. — Теперь можно. На схватке тужь. Между схватками не рви себя.

— Я не умею, — вдруг сказала Кира. Это вырвалось честно, без гордости.

— Все не умеют, — ответила повитуха. — Делай, как я скажу.

— Слышишь меня? — тихая повитуха наклонилась к Кире. — Схватка — вдох, задержка, толкай вниз. Не в горло. Вниз. Поняла?

Кира кивнула, и тут пришла схватка. Она вцепилась в брусок, плечи дрогнули.

— Давай! — крикнула повитуха. — Давай, давай!

— А-а… — звук вырвался некрасивый, рваный, Кира толкнула, и ей показалось, что внутренности разрывает.

— Ещё! — полная повитуха. — Ещё, княгиня, не жалей себя!

— Я… — Кира попыталась сказать, что она «не из железа», но не смогла. Она тужилась снова, и слёзы сами выступили на глазах — не от эмоций, а от того, что тело делало невозможное.

Владимир встал ближе к стене, не лез, но шептал, быстро, сбивчиво:

— Кира, слышишь, я здесь, я здесь…

— Молчи, — сказала она и тут же застонала. — Молчи, пожалуйста.

— Хорошо, — он закивал, словно его били. — Хорошо.

— Не смотри туда, — выдохнула Кира на паузе, глотая воздух. — Не надо.

— Я не… — он сглотнул. — Я смотрю на тебя.

Повитухи переглянулись, и резко сказала девушкам:

— Тряпки! Ещё! И тёплого масла!

— Какого? — пискнула девушка.

— Любого, бестолочь, конопляного, льняного, что есть!

— И руки ещё раз, — хрипло добавила Кира. — Ещё раз.

Полная повитуха, вся закутанная, с лоснящимися щеками, уже не спорила ни с кем — молча сунула толстые пальцы в горячую воду, быстро обтёрла их о край полотенца, взгляд усталый, но собранный, неотвратимый. Вокруг неё мелькали девушки — подавали тряпки, подливали воду, откидывали в сторону грязные платки, работали быстро, без лишних слов.

Схватка накатывала за схваткой, без пощады. Кира уже не понимала, где начало, где конец — время распалось на отрывки, как будто его больше не существовало, кроме этого огня в очаге, горячих тряпок, запаха пота и мокрой шерсти, крови, проникающего в каждую трещину пола. Всё, что было до этого — забылось, исчезло. Остался только этот тесный, душный круг: мерцающий огонь, капающий воск, слабый хруст досок, и постоянный вой метели снаружи — настойчивый, отчаянный, будто сама зима не хотела отпускать никого отсюда.

Она не помнила, как проходит время, сколько минут или часов миновало. Ей казалось, что вся жизнь сузилась до этих мгновений, до одной только боли, до горячего, почти исступлённого напряжения, когда ни один вдох не приносит облегчения.

— Голова не идёт, — выдохнула повитуха и посмотрела на тихую. — Попа выходит первой.

— Я говорила, — прошептала Кира и едва не разрыдалась от бессилия. «Так и есть. Так и есть».

— Не говори, — резко сказала повитуха. — Тужь.

— Можно его развернуть? — полная повитуха спросила шёпотом, но так, чтобы Кира слышала.

— Поздно, — ответила повитуха. — Если бы раньше…

— Не спорьте, — Кира буквально просипела. — Делайте. Пока он живой.

— Он живой, — тихая повитуха сказала это как приказ, словно от её слов это зависело. — Живой.

Владимир вдруг сорвался:

— Что значит «живой»? — голос у него треснул. — Что значит «пока»?

— Княже, — повитуха повернулась к нему. — Если хочешь помочь, подай воду, держи тряпку, гоняй девушек. Если хочешь убить, паникуй дальше.

Он побледнел, сжал кулаки, затем кивнул, резко, как в бою.

— Девушка! — рявкнул он в сени. — Ещё воды! Ещё дров! Быстро!

— Есть! — ответили откуда-то, и заскрипели шаги.

Кира снова тужилась, цепляясь пальцами за край лавки, вжимая пятки в пол, будто искала точку опоры в собственном теле. Боль теперь была не только внутри — она будто вырвалась наружу, охватила всё сразу: живот, спину, ноги, каждую жилку, каждый нерв. Казалось, всё тело расползается, рвётся, и никакой силы больше нет, чтобы это остановить.

Она закусила тряпку, заранее приготовленную для этого — сжала её зубами так, что в висках стучало, но всё равно не смогла сдержать стон. Звук прорвался наружу — низкий, хриплый, чужой, будто вырванный у кого-то другого. В глазах потемнело, всё сузилось до одного — вдоха, толчка, рывка, после которого мир вновь становился слабо различимым, как после погружения под воду.

Вокруг мелькали силуэты, кто-то подбегал, кто-то отдавал короткие команды, но всё это осталось на краю её внимания. Для Киры сейчас существовало только одно: боль, усилие, звук собственного голоса, который всё равно не удалось скрыть, — и эта дикая, рвущаяся наружу жизнь.

— Держись, — сказала тихая повитуха у её головы. — Держись, не теряйся.

— Я… — Кира не смогла договорить, потому что повитуха закричала:

— Вот! Вот так! Ещё!

— Тужь! — полная повитуха тоже кричала, уже без насмешки, просто чтобы пробить. — Толкай!

— Я толкаю! — Кира сорвалась, и это было честно, отчаянно. — Я толкаю, я уже не могу больше!

— Можешь, — повитуха сказала это зло. — Потому что иначе ты умрёшь, и он умрёт. Давай.

Владимир схватил Кирину ладонь, наконец, не спрашивая. Она не отдёрнула.

— Кира, пожалуйста…

— Не «пожалуйста», — прохрипела она. — Дыши со мной. Просто дыши.

Он начал дышать, громко, словно это могло передаться ей. Это было и смешно, и страшно.

— Ещё раз! — повитуха.

Кира тужилась, и вдруг что-то внутри сдвинулось — не красиво, не как облегчение, а словно из неё выдернули кусок. Она закричала, уже не удерживая.

— Есть! — повитуха. — Есть!

— Держу, держу, — лепетала полная повитуха. — Держу…

А затем раздался короткий, хриплый звук. Не сразу плач, а словно воздух в маленьком горле не мог пройти.

— Ну? — Владимир сорвался с места. — Ну?!

— Тише! — рявкнули все три повитухи разом.

Повитуха, едва слышно сопя, ловко подхватила новорождённого на руки, встряхнула его осторожно, точно маленький мешочек, и легонько хлопнула по крохотной спинке. Младенец сначала только зажмурился, скривился, а потом вдруг раздался крик — высокий, тонкий, отчаянно живой, будто кто-то прорезал эту ночь тонкой нитью, оставив в ней светлую прореху.

Кира услышала этот крик, и в следующий миг из её груди сам собой вырвался хриплый, судорожный вздох — почти рыдание. Слёзы сами покатились по щекам, смешались с потом, с солёной влагой на губах, и тело, дрожащее, тяжёлое, вдруг отпустило, разжалось, словно у него впервые за много дней появилось право выдохнуть.

Она лежала, мокрая от боли, слабости и чужих рук, ничего не видела вокруг, кроме этого звука. Всё остальное было неважно — только одно имело теперь смысл: он живой.

— Мальчик, — сказала тихая повитуха.

— Слава… — выдохнул Владимир, и голос у него сорвался. Он присел прямо на пол, словно ноги отказали.

— Не рано радоваться, — повитуха уже работала между Кирой и кровью. — Плацента. Кровь. Держи огонь, держи тряпки!

Кира попыталась поднять голову.

— Владимир, — сказала она еле слышно. — Не падай. Мне ещё…

Он вскочил, словно ударенный.

— Я здесь. Я здесь! Что надо?

— Слушай их, — прошептала Кира. — Я сейчас могу уйти.

— Не говори так, — он сказал резко, но не грубо, а из страха. — Не говори.

Повитуха придавила Кирин живот ладонью — боль вернулась, тупая, тяжёлая.

— Терпи. Сейчас ещё раз.

— Я… — Кира дрожала. «Кровь. Слишком много? Слишком быстро?» — подумала она.

— Не смотри, — тихо сказала повитуха у её головы, словно читая мысли. — Дыши.

Кира дышала. Владимир держал её за руку. Девушки суетились, приносили тряпки, воду, дрова, кто-то плакал тихо в углу, но зажимал рот, чтобы не мешать.

Наконец повитуха сказала:

— Всё.

Это «всё» не было концом — лишь коротким мигом, когда стало ясно: не умерла сейчас, не оборвалась здесь, в этой тёмной, душной светлице среди чужих голосов и запаха крови. Было только новое дыхание — хриплое, прерывистое, но живое.

Мальчика завернули в полотно, плотное, тёплое, ещё пахнущее печкой и травами. Повитуха, не торопясь, осторожно, как редкую драгоценность, положила его Кире на грудь. Малыш тут же ткнулся лицом в ткань, уткнулся горячим, мокрым лбом — он был тяжёлый и реальный, пахнул чем-то незнакомым, острым, только что вырвавшимся из неё самой.

Кира смотрела на него сквозь пелену слёз, и губы её дрожали, не слушались, словно всё, что сдерживалось столько времени, теперь вдруг хлынуло наружу. В этот миг не было ни сил, ни слов, — только этот тёплый комок, который дышал у неё на груди.

— Братислав, — сказала она почти без голоса. — Братислав.

— Как? — переспросил Владимир, не понимая.

— Братислав, — повторила она. — Если ты не против.

Он кивнул быстро, слишком быстро.

— Не против. Конечно. Как скажешь.

Повитуха хмурилась, шепталась с полной.

— Порвалась сильно, — тихо сказала полная.

— Вижу, — она не повысила голос, но в нём чувствовалось напряжение. — Девушка, за чистым полотном. И травы её… где она держит? Княгиня, у тебя есть что-то от заражения?

Кира сглотнула.

— Мёд. Чистый мёд. И кипяток. И зола. И соль.

— Соль есть, — буркнула полная повитуха. — Мёд принесут.

— И не лезьте грязными руками, — прошептала Кира, уже на грани, когда даже говорить было больно. — Пожалуйста.

Повитуха кивнула.

— Слышали? Делайте, как она сказала. Она странная, но не глупая.

Владимир стоял рядом, глядя то на Киру, то на младенца, и его лицо было как после боя: не радостное, а пустое и потрясённое.

— Больно? — спросил он, и это было глупо, но честно.

— Да, — ответила Кира. — Очень.

— Ты живая? — он снова сглотнул.

— Пока да, — сказала она и попыталась улыбнуться, но получилось криво.

Он опустился на колени рядом с лавкой, осторожно коснулся пальцем пелёнки у младенца, словно боялся обжечься.

— Я думал… — он выдохнул. — Я думал, что ты…

— Я тоже думала, — Кира закрыла глаза на секунду. — Я не хотела, чтобы ты это видел.

— Я не видел, — сказал он. — Я только слышал.

— Этого достаточно, — ответила Кира и снова открыла глаза. — Теперь ты понимаешь, почему я боялась.

Он кивнул, без слов, и его подбородок дёрнулся.

— Прости, — тихо сказал он. — За всё, что я говорил, за то, что ждал, за то, что…

— Не сейчас, — выдохнула Кира. — Потом. Сейчас просто принеси мне воды. И не давай никому шептаться.

— Никому не дам, — сказал Владимир и повернулся к двери, уже другим голосом, княжеским, резким: — Кто там? Вон! Все вон! Останутся только эти и мои люди!

— Княже… — пискнули девушки.

— Вон! — повторил он, и никто не спорил.

Когда в светлице стало тише, а метель всё так же скребла стены, Кира лежала, чувствуя, как боль теперь расползается по телу широкой усталостью. Её руки дрожали, но малыш был тёплым, живым, и его крик время от времени резал тишину коротко, напоминая: всё свершилось.