Глава 6. Язык боли и трав

Дым в избе стоял густой и тяжёлый, словно клубился под самым потолком и никуда не хотел исчезать, лез в нос, в глаза. Уголёк в старом, закопчённом очаге потрескивал и шипел, когда Кира осторожно подкинула тонкую щепку — пламя на миг лизнуло стену, чёрная сажа побежала пятнами вверх, а по низкой потолочной балке медленно ползла ржаво-красная тень.

Люди сидели кругом, тесно — кто-то прямо на лавке, кто-то на полу, у стен, плечом к плечу, ноги в валенках, руки на коленях. Лица были серые, в морщинах, как вымазанные золой, глаза косились на Киру с насторожённым любопытством, будто ждали, когда она снова покажет чудо — или ошибётся.

— Так ты, значит, лечишь, — сказала Любава, широкая, с загрубевшими руками, голос у неё был низкий, чуть глухой, — и травы знаешь?

— Немного, — Кира ответила осторожно, взгляд спрятала в ладонях. — Где-то училась, где-то видела, у кого — уж и не вспомню.

— Где ж это видела? — усмехнулся кто-то из мужчин, сощурился. — В городе своём, где чудес много и никто не боится?

— Вдалеке, — проговорила Кира, подбирая слова, будто выбирала тропу по камням. — Там, где люди ведают, как кровь течёт, как соки по жилам ходят.

— Соки, — переспросил кто-то и фыркнул, — у нас тут не соки, а плоть да дух, всё просто.

— И всё же течёт, — осторожно вставила Кира, чувствуя, как слова сопротивляются. — Коли кровь уходит, человек слабеет, коли воды нет — сохнет.

— Воды нет? — старуха, седая, сутулая, с резким голосом, покачала головой. — Так вон колодец под окном, иди пей, не жадничай.

— Не та вода, — Кира чуть улыбнулась, взгляд стал мягче. — Не та, что в ведре. А та, что внутри человека.

Толпа заволновалась, кто-то фыркнул, кто-то покосился на неё как на диковину.

— Что ты плетёшь, девка, — скривилась Любава. — Внутри у человека кишки да сердце, какая ещё вода…

— Ну вот, — кивнула Кира, голос стал спокойным, ровным, — сердце в теле качает, чтобы кровь по жилам бежала, чтоб тело тёплое было, чтоб глаза не темнели.

— Качает? — удивился мужик у двери, усы у него были мокрые от пара. — Сердце не качает, сердце живёт — вот как.

— Живёт, да, — тихо подтвердила Кира. — Живёт, а кровь гонит по жилам. Если кровь бежит, руки горячие, голова ясная. Не бежит — человек падает, будто свет в нём гаснет.

— Свет гаснет от лихого глаза, — с нажимом сказала старуха, перекрестившись. — Не от того, что ты там городского напридумывала.

Кира на миг умолкла, почувствовала, как у неё перехватило горло.

«Скажи по-ихнему, — велела она себе, — скажи, чтобы поняли…».

— Бывает, — произнесла она мягко, стараясь подстроиться под их речь, — глядит кто со злобой, не с добром, и тогда дух холодный входит в голову, сердце пугается, кровь в жилах стынет, будто ледком берётся. Тогда надо согреть человека, вытянуть этот холод.

— А, — кивнула Любава, губы чуть скривились, но голос стал добрее. — Вот теперь по-людски говоришь. А то всё: «внутри», «качает»… Мудрёно.

— А согреть чем? — спросил кто-то у окна, шаркая валенком по полу. — Травой?

— Травой, — согласилась Кира, не спеша. — И солью. Соль — она злое вытягивает, не даёт чужому засесть.

— Солью? — подняли головы сразу трое, зашевелились, как пчёлы в улье. — Солью лечить?!

— Чуть-чуть, — поспешно добавила Кира, опасаясь спугнуть их доверие. — В тёплой воде, питьё давать, когда иссох.

— Солью поить, — передразнила Любава, фыркнула. — Да у нас ей мясо солят, а не людей.

— А если человек иссох, — Кира подбирала каждое слово, как гладкий камень, — значит, злой ветер высушил, соки вытянул, надо вернуть ему силу.

— Какой ещё ветер, — ворчливо перебил мужчина, щёки его были красные от печи. — Мороз неделю стоял, какой там ветер…

— Не тот ветер, — тихо сказала Кира. — Невидимый. Который внутри человека.

Старуха тут же перекрестилась, шепча что-то на ухо соседке.

— Ты с духами что ли шепчешься? — недоверчиво спросила она, не отводя взгляда.

— Нет, — Кира покачала головой, в голосе была усталость. — Просто слышала, как старые бабы в других землях лечили. Так учили, так ведали.

— И что ж они там делают? — спросила Любава, глядя испытующе. — Тоже жгуты ставят, как ты Боряте?

— Да, — кивнула Кира, — чтобы кровь не ушла вся, чтобы живое в теле держалось.

— А если бы духа зажала? — сзади раздался недоверчивый голос, — вместе с кровью в теле оставила?

— Так я и следила, — сказала Кира, — чтобы только кровь, а не дух чужой.

— А ты различишь? — с сомнением спросила Любава. — Где кровь, а где дух?

Кира долго смотрела в огонь, видела, как языки пламени лижут чёрную сажу, будто рисуют по стене загадочные письмена.

— Если кровь идёт — видно, — сказала она просто, не поднимая глаз. — А духа не видно.

— Значит, не веришь, что он есть? — с подозрением переспросил кто-то из стариков, хмуря лоб.

— Верю, — быстро сказала Кира, торопливо, чтобы не спугнуть доверие. — Только он не выходит так, как кровь. Он внутри живёт, прячется — только по человеку видно, есть он или нет.

Старуха вздохнула, тяжело, пожала плечами, будто груз взяла на себя.

— Мудрёная, — буркнула она. — Слов много, а толку мало.

— Пусть покажет, — вдруг сказал молодой парень у двери, сверкая глазами. — У Гришки малый животом мается, орёт второй день. Пусть глянет, коли знает что.

Толпа тут же оживилась, кто-то шагнул к двери, кто-то начал шептать матери, и уже через минуту вынесли ребёнка — худенький, волосы прилипли ко лбу, живот вздутый, на лице мучение. Он стонал глухо, будто не было в нём сил кричать.

— Вчера ещё ничего, — мать всхлипывала, смотрела на Киру с надеждой, — а утром сжалился, живот хватал, орёт всё время.

Кира присела на корточки, положила ладонь на живот — под пальцами горячо, кожа натянутая, как пергамент, внутри будто камень, твёрдый и злой. «Воспаление, скорее всего. Кишечное, но, может, просто спазм. Главное — не дать высохнуть. Нужна жидкость, нужно тепло…»

— Дух злой сел в живот, — сказала она, глядя на мать, чтобы не испугать. — Греет, грызёт изнутри.

— Ой, Господи… — мать перекрестилась, едва держась на ногах. — Что же делать теперь?

— Дай ему воды, — Кира не спеша, ровно говорила, будто всё знала заранее. — Тёплой воды, с солью. И траву — ту, что от боли хранишь в сундуке.

— Полынь дать? — настороженно спросила женщина.

— Полынь горькая, — Кира покачала головой. — Лучше зверобой и мяту, они добрее.

— А, эти можно, — согласилась мать, кивнула, поспешила за травами.

Люди сдвинулись ближе, смотрели на Киру, будто на ведунью. Кто-то шептал, кто-то вглядывался ей в лицо.

— И правда видит, — пробормотал мужчина. — Как будто знает, что внутри человека.

— Просто слышу, — спокойно ответила Кира. — Когда дух грызёт, он шумит.

— Шумит? — удивлённо переспросил парень, приподнявшись на цыпочки.

— Внутри, — пояснила Кира, — тихо-тихо, как мышь под полом или в стене, когда все спят.

Старуха прыснула, рукавом вытирая губы.

— Эка сказки городские…

— Не сказки, — твёрдо ответила Кира, — если духа не выгнать, ребёнок иссохнет. Совсем.

Толпа вдруг стихла. Все помнили, как выглядят иссохшие дети, и никто не захотел, чтобы их дом постигла та же беда.

— А выгонишь чем? — спросила Любава, глаза прищурила, словно пыталась разглядеть, не врёт ли Кира.

— Тёплой водой, — спокойно ответила Кира. — И словом.

— Словом? — не поверила женщина, нахмурилась.

— Надо сказать духу, чтобы ушёл, — объяснила Кира, наклоняясь ближе к ребёнку. — Тихо, чтобы не рассердился и не остался.

Она склонилась над мальчиком, у которого слёзы уже высохли на щеках, и шёпотом, будто ветер в траве, произнесла:

— Уйди, злое, уйди прочь, не место тебе здесь, уйди в землю, где тебе и быть положено.

Ребёнок вздрогнул, глубоко выдохнул, притих, перестал хныкать. Толпа затаила дыхание — даже дым на миг остановился у самого потолка.

— Смотри, — прошептала мать, сгребая сына в объятия, — тише стал, будто и правда отпустило.

— Видишь, — кивнула Кира, — духа выгнали. Теперь пои его, дай питьё, как я сказала.

— А слово это где взяла? — с сомнением спросила Любава.

— Старые люди учили, — не глядя, ответила Кира. — Далеко, за лесами и горами.

— Вот как, — старуха медленно кивнула, осматривая Киру с головы до ног. — Значит, не ведьма ты, а знающая.

— А ведьма, что, не знает? — хмыкнул мужчина у стены.

— Ведьма портит, — тихо сказала Кира. — А я чиню, чтобы жить могли.

Толпа загудела, кто-то стал ближе, кто-то — дальше, одни глядели с тревогой, другие с уважением и даже завистью.

Ребёнок лежал спокойно, дыхание у него стало ровным, на щеках выступил румянец, словно огонь из печи добрался до него. Мать прижимала его к себе, тёрлась щекой о макушку, не отрывая взгляда от Киры.

— Спасибо тебе, — сказала она наконец, с той робкой искренностью, что бывает только в большие беды. — Как звать тебя, знающая?

— Кира, — коротко ответила она, опуская глаза.

— Кирьяна, значит, — поправила мать, чуть улыбнувшись. — Пусть будет так, коли помогла.

Кира кивнула, на губах промелькнула тень улыбки.

«Пусть, — подумала она, — пусть буду хоть Кирьяна. Лишь бы не ведьма…».

Толпа постепенно разошлась, лишь Любава осталась стоять у самого очага, внимательно и долго глядя на Киру, будто пытаясь прочитать в ней что-то ещё, чего никто больше не заметил.

— Слушай, — негромко позвала Любава, обернулась, будто проверяя, не подслушивает ли кто. — Ты вот всё про духов да про травы… А не страшно тебе? Вдруг не те духи слышишь, не тем помогаешь?

Кира посмотрела на неё, глаза усталые, тяжёлые.

— Страшно, — тихо сказала она, голос дрожал, но не от страха, а от усталости. — Но страшнее — молчать, когда человек умирает, и знать, что мог помочь.

Любава вздохнула, лицо стало мягче, будто приняла чужую правду.

— Говори тогда, как умеешь, — тоже тише ответила она. — Только шёпотом… А то услышит не тот — беда будет.

Кира кивнула, не поднимая взгляда.

«Язык у них другой, — подумала она, — но суть одна: выжить, спасти…».

Дым стлался по избе так низко, что казалось, вот-вот осядет в миски, пропитает хлеб. Вдоль очага собрались женщины, каждая с ребёнком на руках — худые, с тёмными кругами под глазами, бледные лица, напряжённые пальцы. В углу сипло кашлял мальчонка, возле двери тихонько стонал другой, скрутившись калачиком. Кира держала миску с водой, дожидалась, пока остынет, чтобы дать глоток.

Любава укачивала своего сына, который всё время с утра плакал, то затихал, то опять начинал, глаза у него запали, кожа сухая, холодная.

— Он с утра всё… — Любава махнула рукой, слова не слушались. — Не держится ничего. Слабый весь стал, будто истаял.

— Воду пил? — спросила Кира.

— Из бочки, — кивнула та. — Под навесом стоит, мы все оттуда берём.

Кира крепче сжала губы, в груди заныло от беспомощности.

— Воду надо кипятить, — сказала она наконец, и голос стал особенно твёрдым. — В ней живут… маленькие духи. Они могут попасть в живот, там грызут, потому и слабость, и боль.

— Духи, — повторила старуха у стены, глядя недоверчиво. — А зачем же им в живот лезть?

— Потому что грязная вода, — сказала Кира. — Им место там, где всё гниёт. Любят гниль, живут в ней, да силы отбирают.

— Так, может, сглазили? — всхлипнула другая женщина, глаза у неё были красные, руки дрожали.

— Нет, — упрямо сказала Кира. — Это не сглаз, это… живые, очень маленькие… — она вдруг замялась, почувствовав, как все головы повернулись к ней, — ну… такие духи… малые, невидимые, без глаз, без языка.

— Без языка? — с удивлением переспросила Любава. — Так как же они грызут, если без языка?

— Не зубами, — Кира уже почти сорвалась, злость и усталость поднимались к горлу. — Они… как… — и вдруг, не выдержав, выпалила: — Бактерии!

Слово вырвалось само, тяжёлое, чужое для этой избы, и сразу наступила тишина — даже кашель замер, будто и воздух перестал шевелиться. Только угли трещали в печи, остальное будто вымерло.

— Что? — тихо переспросила Любава, даже дыхание затаив. — Что ты такое сказала?

Кира сглотнула, ощутила, как слова вязнут в горле.

— Бактерии… Это такие…

— Тише! — взвизгнула старуха, словно испугалась нового заклятия. — Слышите, что она мелет? Твари какие-то, адовы!

— Нет, — поспешно сказала Кира, чувствуя, как ладони у неё холодеют. — Это не твари, это маленькое, живое. Их много. В воде, в грязи, повсюду.

— Много? — повторила женщина с ребёнком, прижав малыша крепче. — И в нашей воде тоже есть?

— Да, — просто ответила Кира, не отводя взгляда.

— Ты врёшь! — выкрикнула Любава, лицо у неё стало острым, испуганным. — Мы этой водой всегда пили, и ничего с нами не было!

— Сейчас зима, — тихо объяснила Кира. — Вода стоит, застыла, в ней жизнь заводится, из колодца редко берёте — потому и гниёт…

— Молчи! — завопила старуха, бледная, трясущаяся, — она гнилью воду зовёт! Господи, прости, спаси!

Кира подняла ладони, будто могла остановить нарастающую бурю.

— Послушайте, — попыталась она говорить медленно, спокойно, — я не хотела обидеть. Просто этих… их надо убить кипятком. Тогда вода будет чистая, и ребёнку легче станет!

— Убить… — прошептала Любава, не мигая, — кого убить-то, кого?

— Этих… бактерий.

— Опять! — пронзительно взвыла старуха. — Имена их помнит! Колдунья! Со злыми тварями шепчется, чернокнижница!

В избе поднялся плач. Дети захныкали, женщины вскочили, крестясь наперебой, толкались к выходу. Любава прижала сына, попятилась, будто Кира могла заразить одним взглядом.

— Уйди! — закричала она, срываясь на крик. — Не тронь! Не подходи к нему! Не смей!

— Я помочь хочу! — отчаянно выкрикнула Кира, и голос её стал хриплым, рваным. — Это не духи! Это просто… живое, но маленькое!

— Маленькое зло — хуже большого! — выкрикнула старуха, в глазах у неё металась паника. — В глаза не видно, под кожу лезет!

— Нет! — Кира шагнула ближе, слова были жёсткими, почти острыми. — Это не зло! Это болезнь! Просто болезнь!

— Болезнь от Бога, — отозвался кто-то сзади, голос его был мрачным, как вороний грай. — Коли Бог дал, надо терпеть.

— Если Бог дал мозг — значит, чтоб думали! — сорвалось у Киры, с отчаянием, злостью, надеждой на понимание.

Толпа ахнула — как после грома. Старуха бросилась креститься, слова её были сбивчивыми, дрожащими.

— Всё, — прохрипела старуха, едва не сорвавшись на крик. — Всё слышали? Богом хулит! Говорит — мозг нам Бог дал, чтоб не терпеть…

— Я не хулю, — с трудом выговорила Кира, отступая к стене, упёрлась в неё лопатками, руки в напряжении дрожали. — Я только… только объясняю, чтоб поняли…

— Объясняет! — визгливо вскрикнула Любава, схватив сына за плечи. — Словно знает лучше нас! А сама с тварями из воды говорит!

— Вы же видели, — Кира пыталась перекричать гомон, — я помогала! Боряту спасла, вы все видели!

— Спасла? — старуха зло сплюнула, глаза её горели. — Дух его Нави отдала, вот увидишь, сгниёт мальчишка, проклятие на весь род…

Кира видела, как лица вокруг становятся чужими: страх на них путался с злобой, тревога с ненавистью. Женщины вжимались в детей, крестились, кто-то шептал молитвы, кто-то вслух проклинал чужачку.

— Да послушайте же вы! — Кира ударила ладонью по столу, голос сорвался. — Я не ведьма! Это просто слово! У нас так называют то, что болезнь делает, причину!

— Где это «у вас»? — прошипела Любава, шагнула вперёд. — На том свете, что ли?

— В другом месте, — выдохнула Кира, дрожа всем телом. — Далеко… Там, где знают, где учат…

— А-а, — протянула старуха, поджала губы. — Знают! Значит, у нечистых училась, всё туда же!

— Нет! — выкрикнула Кира, сердце бухало в горле.

— Чего ты «нет»? — выкрикнула Любава, лицо стало злым, напряжённым. — Сама сказала! Эти… как? Ба… как ты назвала?

— Бактерии, — выдохнула Кира.

— Вот! Имена им знает! Слово-то дьявольское, чужое!

— Это не имена! — Кира уже почти кричала, отчаяние сдавило голос. — Это слово научное! Просто название!

— Научное, — с презрением передразнила старуха. — Наука твоя — от самого беса!

Дети плакали, кто-то случайно сбил миску, вода хлынула на пол, смешалась с грязью, с запахом варёной капусты и кислым потом. Дым полз по полу, щипал глаза. Кира прижалась к стене, чувствуя, как ладонь дрожит, а вокруг стало тесно, будто изба сжалась, давила, толкала её всё ближе к углу.

— Послушайте… — голос у неё сорвался, стал хриплым, беспомощным. — Я не враг вам. Только не называйте меня… не думайте…

— Вон! — крикнула Любава, перекрыв всех, лицо её было искажено. — Вон из избы!

— Пусть уходит! — поддержала старуха, уже дрожа от собственного крика. — Пока не всех заразила своими словами!

— Я не уйду, — выдохнула Кира, почти не слышно. — Ребёнок погибнет без воды.

— Молчи! — Любава резко тряхнула её за плечо, будто хотела встряхнуть, выбить из неё все её чужие знания. — Замолчи, ведьма!

Кира застыла, не шелохнулась. Несколько долгих мгновений в избе только дышали — громко, прерывисто, будто воздух был ядовитым. Потом женщина у печи сказала почти шёпотом, едва слышно:

— А если и вправду вода грязная? Ведь у нас у всех живот болит… Может, не дух виноват, а… как она сказала?

— Не смей! — старуха заголосила, вскинулась кочергой. — Не смей это слово говорить!

Но по кругу уже пополз шёпот, осторожный, как мышиный след.

— Бактерии… — прошептала девушка у двери, будто пробуя вкус слова. — Ба-кто-рии…

— Замолчи! — старуха ударила кочергой по полу, гулко, с такой силой, что дети снова завизжали. — Всех заразишь!

Кира стояла, бледная, как полотно. Дыхание било прерывисто, будто ком в горле.

«Всё, — пронеслось в голове, — сказала, не спрячешь уже. Боятся не за детей, боятся — за смысл. Боятся понять».

Любава смотрела на неё из-под мокрых ресниц, ребёнок прижат к груди.

— Если он умрёт, — выдавила она глухо, — я тебе глаза вырву, слышишь? Сама!

Кира кивнула, не отводя взгляда:

— Если умрёт — можешь. Только дай мне кипяток.

Долгая, выжидающая тишина. Кто-то поднялся, принёс ведро с водой, поставил у её ног.

Женщины расступились, у каждой в глазах читалось всё — злость, страх, недоверие, а где-то в глубине, едва заметно — маленькая надежда, что может, хоть одна душа спасётся.

Кира опустилась на колени, поднесла руки к золе, начала раздувать угли, чтобы вода закипела, чувствовала на себе каждый взгляд, как будто спина горела в огне.

В воздухе повисло одно слово — «бактерии» — тяжёлое, будто камень на груди, и никто не решался его выдохнуть вслух.

Лес сжимал её с каждой стороны — стволы стояли плотно, как стена, воздух был влажный, вязкий, пах костром и тиной. Ветки липли к щеке, царапали кожу, волосы цеплялись за еловые лапы. Под ногами хлюпала мокрая хвоя, будто где-то глубоко под землёй всё ещё текла талая вода.

Кира шагала осторожно, прижимая к животу плетёную корзину. На дне уже лежали — тёмный пучок ивовой коры, немного рваной крапивы, подорожник, пахучий, с широкими листьями.

— Молодая нужна, — пробормотала она, раздвигая ветки. — Старая пойдёт только в компресс, а на отвар — не годится, жёсткая.

Она присела на корточки, выбрала тонкую ветку ивы, ловко, острым ножом соскребла с неё влажную кору. Капли стекали по пальцам, в воздухе стоял терпкий запах сырой древесины.

— Салициловая кислота, — шепнула Кира себе под нос, будто заклинание. — Против жара, против боли…

— Что шепчешь? — вдруг раздался за спиной мужской голос, низкий, чуть глуховатый.

Кира вздрогнула, обернулась — среди деревьев стоял Радко, опирался на крепкий посох. Лицо его было серьёзным, взгляд внимательный, одежда в репейнике и паутине.

— Ты чего пугаешь, — выдохнула она, всё ещё прижимая корзину, сердце билось глухо, как в пустой кадке. — Я думала, зверь какой.

— Сам мимо шёл, — невозмутимо ответил Радко, опершись на посох крепче. — Смотрю, ты тут одна, меж ёлок. Чего бродишь?

— Травы собираю, — сказала Кира, чуть выпрямившись, но насторожённо оглядываясь.

— Какие травы зимой, — усмехнулся он, коротко, будто это была шутка для взрослых. — Все давно мёртвые.

— Не все, — ответила Кира. — Ива живая, под корой сок ещё держится. Крапива спит, но если знаешь, где копать, найдёшь. Сила в корнях.

— А толку тебе с них? — спросил он, пристально глядя. — Опять варить чего-то будешь? После того, как народ шумел?

Кира выпрямилась, сильнее сжала нож в ладони.

— Людям нужно, — сказала она тихо, но с упрямством. — Дети болеют, старики с кровати не встают.

— А люди шепчут, — заметил Радко, глядя куда-то в сторону. — Что ведьма ты, чужая.

— Пусть шепчут, — Кира плечом повела, взгляд стал холоднее. — Зато живы пока.

Он покачал головой, вздохнул, в голосе появилась усталость:

— Живы пока, да. А как что — тебя и сожгут. Всё на тебя свалят.

— Пусть, — бросила Кира и отвернулась, нагнулась, выискивая подорожник меж мокрых листьев. — Всё равно молчать не могу. Даже если бы хотела.

Радко шагнул ближе, заглянул в корзину через плечо.

— Это что там у тебя?

— Кора ивовая, — спокойно сказала она.

— От чего берёшь?

— От жара, — коротко ответила Кира, — у нас… ну, в других землях, из неё порошок делают.

— Какой ещё порошок? — нахмурился он, взгляд стал подозрительнее.

— Белый, — тихо объяснила Кира. — Горький. Помогает, когда кости ломит, когда жар сильный.

— Ты всё такими словами, — сказал он, склонив голову, — странными. То «бактерии», то теперь порошок. Люди не любят, когда им незнакомое в уши лезет.

— Это не магия, — сказала Кира, — просто лекарства. Не ведьмовство.

— А люди всё равно думают иначе, — ответил он, — не показывай им лишнего.

— Я и не им, — упрямо отрезала Кира. — Себе.

Он усмехнулся, покачал головой, будто в этом было что-то привычное, даже родное.

— Себе? — переспросил Радко, хмурясь. — Ты, значит, сама себя лечить вздумала?

— Если не я, то кто? — спокойно ответила Кира, поднимая взгляд. — Тут и бинта нормального нет.

— Бинта? — насторожился он, будто слово было заклинанием.

— Чистая ткань, — пояснила она. — Чтобы раны перевязывать. Я её в золе кипячу, потом на ветру сушу.

— Зачем кипятишь? — нахмурился он, глаза сузились.

— Чтоб грязь убить, — просто сказала Кира, будто это очевидно.

Он замолчал, только брови сдвинулись. Потом усмехнулся, качнув головой:

— Всё у тебя про убийство. То духов убить, то грязь извести… Всё убиваешь.

— Грязь хуже духов, — отрезала Кира. — Она не даёт жить.

— Осторожнее с языком, — тихо, почти доверительно предупредил он. — Тут за такие слова бабы и на вилы поднимут. Не все понимают.

— Знаю, — кивнула она, упрямо, не отводя глаз.

— Тогда зачем? — спросил Радко, голос стал глуше. — На что тебе всё это? Сидела бы, как все, кашу мешала, детей укачивала, а ты…

Кира подняла голову, глаза её были тёмные, твёрдые.

— Потому что не могу смотреть, как умирают, — сказала она медленно. — Не могу и не хочу.

Он долго смотрел на неё, молчал, а потом тяжело вздохнул, будто не только себя, а весь лес поднял на плечи.

— Спрячь хотя бы, — сказал он негромко, прислушиваясь к ветру. — Не таскай всё это при себе на виду.

— Уже, — кивнула Кира. — На чердаке сложила.

— Где именно? — Радко придвинулся ближе, насторожился.

— В полене, выдолбленном внутри. Никто и не догадается искать.

— Хитрая, — усмехнулся он, но в глазах мелькнуло уважение. — А если найдут?

— Тогда скажу, что для защиты от злых ветров, — спокойно ответила она. — Пусть так верят. Всё равно это всё, что у меня есть… осталось.

Радко помолчал, потом опустился на пень, потер ладонь о колено.

— Покажи, что собираешь, — попросил он, — может, хоть слова запомню, когда тебе голову морочить придут.

Кира присела рядом, вынула из корзины зелёные и коричневые пучки, разложила их на ткани.

— Вот крапива, — подняла стебель, осторожно, чтобы не обжечься. — Кровь останавливает.

— Да она жжётся, — скривился Радко.

— Жжётся, потому что сильная, — усмехнулась Кира. — В ней витамины… вещества такие есть, которые кровь сворачивают, чтоб не вытекла.

— Сворачивают, — повторил он задумчиво. — У нас кровь сворачивают только змеи, когда кусают.

— А эта добрая змея, — мягко сказала Кира, — только сушить надо перед тем, как прикладывать.

— А это что? — указал он на листья с широкими прожилками.

— Подорожник. Его на раны кладут, чтобы кровь не текла и кожа быстрее срасталась.

— Мы тоже кладём, — кивнул Радко, — чтоб дух раны не вылез наружу.

— Ну, почти так, — улыбнулась Кира. — Только он заживляет, потому что… как бы плёнку делает на коже.

— Плёнку? — Радко прищурился, будто слово резало слух.

— Чтобы не гноилось, — объяснила она. — Не попадала грязь, не заводилось лишнего.

— Гной — это наказание, — буркнул он, потупив глаза. — Значит, согрешил, вот и гноится.

— Нет, — спокойно возразила Кира. — Гной — это как мусор. Тело его выталкивает, чтобы очиститься, чтоб здоровым стать.

Он посмотрел на неё долго, прищурился, а потом только хмыкнул, будто услышал что-то странное, но не опасное.

— Ты всё про тело, а не про душу, — сказал Радко, голос его стал глухим, задумчивым.

— Потому что тело умирает первым, — тихо ответила Кира, не глядя на него.

Пауза затянулась. Где-то в глубине леса коротко застучал дятел, и этот звук казался ближе, чем слова.

— Ладно, — наконец выдохнул Радко. — Не моё это дело. Только гляди. Сегодня — трава, а завтра и до костра недалеко.

Кира поднялась, стряхнула прилипшие хвойные иглы с юбки, поправила корзину.

— Пусть, — сказала она, голос был спокойным, ровным. — Зато знаю, что делаю. Не наугад.

Он ничего не ответил, только смотрел, как она уходит между деревьями.

Когда Кира вернулась в избу, вечер уже давил с неба низким, серым пологом. Дом тянул сыростью, углы были полны теней. Она поднялась на чердак, отодвинула пыльное полено, вытащила из выдолбленного нутра маленький мешочек, развязала. Травы были аккуратно разложены: верба — с тонким пряным запахом, крапива, сухой подорожник, листья дуба, горькая полынь. Пахло летней горечью, дымом, землёй.

Она шепнула, перебирая пучки, почти по-детски:

— Верба, крапива, подорожник, дуб, полынь… флавоноиды, танины, эфирные масла…

И в этот момент ей стало чуть легче. Хоть на вдох, хоть на миг.

Снизу донёсся голос Любавы:

— Кирьяна! Опять пропадала? Где тебя носило?

— В лесу была, — громко ответила Кира, быстро завернув аптечку обратно. — Травы собирала.

— От чего?

— От злых ветров, — сказала Кира, затаивая улыбку, — и от лихих очей.

— Ну, смотри, — буркнула Любава, уже не сердясь. — Не накликай беду, сама не знаешь, что собираешь.

Кира спустилась медленно, слушая, как пахнет поленница — смолой, влажной щепой и чем-то тайным, что нельзя высказать вслух.

Всё остальное — она прятала. Спрятала глубоко: и язык, и смысл, и веру в то, что лечить можно не только духа, но и тело.