Глава 5. Первая рана
Крик был такой силы, что вороны с грохотом вспорхнули с холодной, покрытой инеем кровли, и даже тени на земле, казалось, дрогнули. Топор с влажным лязгом выпал из чьей-то руки, отлетел, ударился о смоляное бревно, звонко — и после этого всё растворилось в одном сыром, дерущем ухо звуке, будто кто-то врывал клок мяса из самой живой плоти.
Кира выронила полено, даже не осознала этого, только холод под пальцами сменился пустотой, и тело само повлекло её прочь — за угол, туда, где между бревенчатых стен уже кучковались люди, тяжело дышали, перебрасывались короткими словами и толкались плечами, будто спасаясь от чего-то неизбежного.
— Что там? — закричала она, голос сорвался, будто чужой.
В ответ ей глухо, сипло бросили:
— Борята… Топором по ноге…
Она пробилась сквозь тесную, затхлую толпу, где лица сливались в одно бесформенное пятно — кто-то всхлипывал, кто-то, тяжело дыша, тёр ладонями лицо, а один старик трясущимися пальцами шарил по груди, крестился невпопад, не открывая глаз, будто хотел стереть с себя весь этот ужас.
На грязной, истоптанной земле лежал парень — крупный, совсем молодой, с квадратными плечами и серым лицом, в котором не осталось ни одного живого цвета, только губы неестественно посинели, будто уже принадлежали мёртвому. Из бедра кровь лилась тяжело, толчками, густая и липкая, уже цеплялась за холщовую ткань, разбегалась по мерзлой траве.
— Господи… — прохрипела женщина в замятом платке, вскинула ладонь к лицу, будто пытаясь удержать свой крик внутри.
— Отойдите! — Кира крикнула резко, слова рассекли воздух, но никто не шелохнулся, только кто-то повернул к ней лицо, и взгляд в нём был полный глухой, животной тревоги. — Я сказала, отойдите!
Толпа, нехотя, послушалась: кто-то попятился, задел плечом, кто-то стал громче плакать, и запах дыма стал ещё острее.
— Не лезь! — выкрикнула в чёрной шали женщина, лицо её исказилось, и глаза наполнились ненавистью. — Не тронь его, слышишь!
— Он истечёт, — коротко бросила Кира, почувствовав, как в груди что-то поднимается, откуда-то из старой, забытой жизни, где был порядок, и инструкции, и белый свет в коридоре. — Дайте мне место.
Она опустилась на колени, не чувствуя под собой холода, руки сами тянулись к талии, искали там, где должен был быть пояс — всё происходило так, как в сотнях отработанных движений на практике. Но вместо привычного ремня — только скомканная грубая рубаха и пальцы, которые тряслись и цеплялись за ткань.
— Тряпку! — крикнула она, голос сорвался, заглох где-то между лицами, но в этой толчее отчаяния слова рассекли пространство, заставили кого-то вздрогнуть.
— Что ты ей прикажешь? — прошипела женщина, чьи глаза давно налились слезами и злостью. — Ведьма! Сама сглазила парня!
— Заткнись, — огрызнулась Кира, ощутив, как злость вперемешку с паникой подступает к горлу. — У него артерия перебита, он истечёт, если не перевязать сейчас.
— Не смей! — с яростью рванулась к ней Марфа, глаза бешеные, лицо выгорело от слёз, но Радко перехватил её, грубо зажав плечо.
— Пусти, — она заорала, вырываясь, волосы прилипли к вискам, — не тронь моего сына, тварь ты чужая!
— Молчи, Марфа, — с усилием, почти без эмоций сказал Радко, взгляд его был тяжёлым, будто он уже видел смерть. — Пусть делает.
— Она его убьёт! Она, она… — слова захлёбывались, превращались в шёпот, в который вплелся плач.
— Он уже умирает, — хрипло буркнул Радко. — Кровь чёрная, видишь?
Кира опустилась на колени, не замечая, как земля холодит ноги, прижала ладонь к рваной ране. Под пальцами было горячо, скользко, как будто рука погружалась в глину, но эта глина жгла, и тёплая кровь мгновенно прорвала плоть между пальцами, хлынула, заструилась по руке.
— Тряпку… — повторила она, уже сдавленно, не узнавая свой голос. — Любую, хоть грязную!
— На что тебе тряпка? — услышался чей-то голос из толпы, полный недоверия и неуместной досады. — Хочешь вытереть его, что ли?
— Турникет! — выкрикнула Кира, злясь на эту бездушную тупость, на медлительность всех вокруг. — Я должна пережать кровоток!
— Что ещё за турникет? — удивился кто-то, хмыкнул.
— Жгут, — закричала она, глухо, с отчаянием, — верёвку, ремень, хоть что-нибудь, быстро!
— Дай ей, — произнёс Радко, уже хрипло, с оттенком мольбы, и эта его усталость передалась всем.
Из-за спин метнулась рука, протянула старый, потёртый ремень — кожу давно разъело потом, края расползлись. Кира выхватила его, обмотала выше раны, держа дыхание, и затянула со всей силой. Борята вздрогнул, дёрнулся, выдохнул коротко, хрипло, и этот звук пронзил всех, кто стоял рядом.
— Потерпи, — Кира глядела прямо в его побледневшее лицо, на котором выступили капли пота. — Потерпи, слышишь?
Он вздрогнул, попытался поднять голову, губы задрожали, в глазах метнулось что-то неясное — боль, страх, мольба.
— Не двигайся! — она наклонилась, прижала его плечо, чувствуя, как под ладонью дрожит костлявая, скользкая от пота кожа. — Всё, всё… Тише, не дёргайся.
Он вскинул глаза, мутные, тяжёлые. — Жжёт… — прохрипел он, губы дрогнули.
— Значит, кровь замедлилась, — проговорила она едва слышно, больше себе, чем остальным, и сама почувствовала, как сердце бухнуло сильнее — может, это даст хоть какой-то шанс.
Марфа встала рядом, схватилась за голову так, что из-под пальцев выбились пряди седых волос. Она качалась вперёд-назад, будто раскачивала самого Боряту, в голос рыдала, лицо её вспухло, стало почти безобразным.
— Смотри, он белеет! — сорвалось с её губ, и голос стал резким, истеричным. — Что ты с ним делаешь, ведьма?!
— Затяни крепче, — стиснув зубы, бросил Радко, глядя, как кровь уходит в землю тёмной полосой. — Кровь темнеет, видишь?
— Да знаю я! — Кира крикнула зло, всё тело её будто сжалось, внутренняя дрожь выливалась в жесты. — Нужно выше… к паху ближе, там жгут надёжней.
Она дернулась, развязала ремень, снова склонилась над раной. Стоило ремню отступить, как кровь плеснула с новой силой, обдала её руку горячим липким потоком.
— Быстрее! — отчаянно крикнула она, — держите ногу, кто-нибудь!
— Я не буду, — отступил молодой, щуплый парень, — заразно, а вдруг…
— Не тронь, — проворчал старик, — молоко у всех скиснет, если ведьма прикоснётся к крови…
— Вы с ума все сошли! — Кира круто обернулась, лицо её пылало, голос стал совсем чужим. — У него шок! Смерть через пять минут, слышите?!
— Что за слова… шок… — недоумённо передразнил кто-то из толпы, — сплошные наговоры, вот и всё.
Она затянула ремень с новой силой, пока не почувствовала, что ткань врезалась в кожу. Кровь перестала бить, осталась только тяжёлая, вязкая тьма вокруг. Кира тяжело дышала, ловя ртом воздух, во рту стоял острый привкус железа и грязи, всё тело покрыла испарина.
— Всё, — выдохнула она, обернулась к толпе. — Теперь нужен бинт. Или хоть чистая тряпка.
— Нет у нас чистой, — прошипела женщина, пряча глаза.
— Тогда хоть простая… но сухая.
Из-за спин неуверенно протянули грубый, тяжёлый кусок мешковины, на которой когда-то возили картошку.
— Это?
— Подойдёт, — бросила Кира.
Она наложила ткань, прижала к ране обеими руками. Кровь сразу, без всякой пощады, залила мешковину, потемнела и побежала дальше, будто не собиралась останавливаться.
— Ещё, — Кира выпрямилась, протянула руку, требуя ещё тряпки, чувствуя, как каждая секунда уходит сквозь пальцы, как вода сквозь решето.
— Да хватит уже, — произнёс Радко, устало, с отчаянием, будто отрезал. — Крови нет, видишь, не течёт.
— Внутренняя кровь, — она ответила едва слышно, и в этом голосе проступила какая-то неуверенность, почти вина, — идёт внутренняя.
Он посмотрел на неё долго, изучающе, глаза сузились, брови сошлись.
— Ты откуда знаешь такое? — в голосе прозвучало и удивление, и подозрение, будто она открыла то, о чём здесь никто не говорил вслух.
— Училась, — Кира сжала губы, не отводя взгляда.
— Где ж ты училась? — голос стал ниже, недоверчивее.
— Неважно, — бросила она, даже не пытаясь объяснить, чувствуя, как слова повисают в воздухе, как куски непереваренной каши.
Марфа, не выдержав, опустилась прямо на землю, склонилась, качнулась всем телом, руки вцепились в волосы.
— Он мёртвый, — прошептала она, глядя куда-то мимо. — Мёртвый уже, я вижу…
— Он жив, — резко сказала Кира, громко, чтобы перекричать страх, который бился в висках. — Слышите? Жив!
— Врёт она, — откликнулся кто-то, с недоверием и злобой. — Шибко быстро всё делает. И слова эти её…
— Ведьминская наука, — шепнула соседка, прячась за чужие плечи. — Не по-нашему всё.
Кира замерла, глядя на Боряту и на их лица, чужие, мрачные, как грозовые тучи.
— Не хотите — делайте сами, — сказала она очень тихо, почти беззвучно, медленно поднимаясь на ноги. — Я уйду, если так надо.
— Стой, — хмуро бросил Радко, сжал её за плечо, — доделай до конца.
— Но они… — попыталась она сказать, взглянув на толпу.
— Пусть гавкают, — отмахнулся он, голос его стал грубым, усталым. — Кровь их словом не остановишь.
Она кивнула — коротко, молча, будто внутри всё уже опустело, — и снова опустилась на колени. Ладонь легла на бедро Боряты: под кожей было холодно, липко, но где-то в глубине всё ещё бился пульс — слабый, рваный, словно в последний раз.
— Нужна вода, — Кира склонилась ещё ниже, пальцы уже сводило от холода, и голос сорвался, стал совсем хриплым. — И тёплое укрытие, быстрее.
— Воды нет, — глухо откликнулся кто-то из мужчин. — Колодец промёрз до дна, не достать.
— Тогда снег, — резко бросила Кира, даже не оборачиваясь. — Принесите снег, кто-нибудь, быстро!
Толпа опять застыла, только сапоги шаркали по насту, и дыхание плывёт, клубится в морозном воздухе. Но вдруг одна девчонка, невысокая, светловолосая, лет двенадцати, метнулась к изгороди, насыпала снега в подол, подбежала к Кире, тяжело дыша.
— Сюда, — коротко сказала она, показывая на тряпку, что уже пропиталась кровью. — Сыпь прямо на рану.
Девчонка вывалила снег: крупные, колючие комки тут же начали таять, смешиваясь с густой, почти чёрной кровью, становились розовыми, красными, потом вся эта жижа текла по ткани, по земле. Кира скрипнула зубами, в горле стало горько.
— Ещё! Беги ещё за снегом, живо!
— Да замёрзну я! — взвизгнула девочка, жалко, испуганно.
— Не умрёшь, — резко отрезала Кира, уже не глядя. — Беги, говорю!
Мать Боряты вдруг снова налетела на неё, осатаневшая, с заплаканным лицом.
— Оставь его, слышишь?! Ты не видишь, он белый! Уже мёртвый!
— Жив, — Кира схватила женщину за руку, резко оттолкнула в сторону, сердце забилось ещё сильнее. — Если не поможешь, тогда и помрёт! Хочешь видеть, как кровь уйдёт до капли?
— Ты его режешь! — завыла Марфа, голос сорвался в истерике. — Ведьма режет моего сына, режет!
— Я зашиваю, — Кира скрипнула зубами, уткнулась в рану, сама уже почти не слышала, что творится вокруг. — Молчи, если не можешь помочь.
Шум толпы стал отдалённым, глухим. Она достала иглу из-за пояса — та была кривой, с ржавыми пятнами, но острие у неё блестело, как у зверя. Верёвка, которой перетянула ногу, уже пропиталась кровью и потемнела, сама нога подрагивала, дёргалась в судорогах, кожа побелела до синевы.
— Рубаху! — выкрикнула она вдруг, осознав, что перевязывать нечем. — Сорвите рубаху с кого-нибудь, быстрее!
— Зачем рубаху? — послышался удивлённый голос. — Хочет, чтобы никто не увидел, что там натворила, прикроет и всё.
— Чтобы перевязать, идиот! — выкрикнула Кира, и ярость проступила в каждом слове. — Или ты сам хочешь на кишки поглядеть, как они вылезут?!
В толпе кто-то охнул, перешёптывания слились в глухой ропот. Радко молча потянулся, стянул с себя холщовую, пропотевшую рубаху, протянул её Кире, не глядя ни на кого.
— На, делай, — буркнул Радко, швырнув рубаху ей на руки. — Только гляди, чтоб не сдох он у тебя.
— Не сдохнет, — бросила Кира, и руки сами начали действовать, не дрожа, будто жили отдельно от страха и усталости.
В толпе зашевелились: кто-то принёс закопчённый, обитый сажей котелок, в котором кипела вода, пар сразу ударил ей в лицо, с резким, металлическим привкусом, словно в бане, только без тепла.
— Осторожно, — тихо, но твёрдо сказала Кира, поднимая взгляд. — Лей медленно, не плескай сильно.
— Да чего ты — медленно? — заспорила женщина за спиной, упрямо насупив брови. — Горячая вода силу выгоняет, так поверь…
— Сначала грязь вымоем, — отрезала Кира, чувствуя, как к рукам возвращается уверенность. — Потом буду шить.
— Шить?! — взвизгнула Марфа, взметнув руками. — Живого шить! С ума сошла, ведьма!
— Не зашью — истечёт, — твёрдо отрезала Кира. — Тихо! Не мешай, если жить ему хочешь.
Она лила кипяток тонкой, ровной струёй, рука не дрожала: кожа вокруг раны побелела, покрылась пупырышками, кровь хлынула заново — но теперь не так сильно, медленнее, ленивыми сгустками. Борята дернулся, выгнулся в дугу, зашипел, скривил губы.
— Потерпи, — сказала Кира, не смотря на него, только плечо крепче зажала, чтоб не дёргался. — Потерпи, парень, потерпи.
— Горит… — прохрипел он, слёзы вылезли наружу, смешались с грязью на лице.
— Лучше горит, чем холодный будешь, — прошептала Кира, и голос её стал тише, мягче, как будто не для него, а для самой себя.
Толпа заходила ходуном, послышались возмущённые шепотки.
— Сгорит ведь! — воскликнула старуха в вылинялом платке. — Не смей живого кипятком!
— Ты, бабка, заткнись, — рявкнул Радко, оглянувшись зло. — Пусть делает, не мешай!
Кира достала льняную нить, длинную, вырванную из подола понёвы — конец уже смочен кипятком, пожелтел от горячей воды. Пальцы подрагивали, когда она продевала нить в изогнутую, чёрную от времени иглу.
— Держите его крепко, — глухо сказала Кира, не поднимая головы.
— Не трону! — зло бросила мать, сжав кулаки. — Не дам своего, не дам!
— Тогда смотри, как он умирает, — резко, безжалостно бросила Кира, и вся злость выплеснулась в эти слова. — Выбирай, сама решай!
Женщина застыла, как камень, в глазах металась боль, страх, отчаяние. Но всё-таки, не выдержав, она осела на колени, вцепилась обеими руками в плечи сына, прижала к себе, будто могла вернуть жизнь силой одной любви.
— Терпи, Борятка… терпи, родной мой, — шептала мать, едва слышно, будто каждое слово удерживало сына на краю.
Кира молчала. Она глубоко вдохнула, задержала дыхание и, не давая себе времени на сомнения, вонзила иглу в плотную, загрубевшую от работы кожу. Сразу выступила кровь, натекла тяжёлой каплей на шов, залила пальцы.
Борята дёрнулся, хотел вырваться, но мать крепко держала его, вцепившись руками так, что костяшки побелели.
— Тише, — прошептала Кира, склонившись ниже. — Терпи, ещё чуть-чуть…
— Отпусти его! — в толпе снова поднялся крик, кто-то зашевелился, голос дрогнул на слезе. — Слышишь, он орёт!
— Орёт, потому что живой! — выкрикнула Кира, и голос её стал острым, как лезвие. — Мёртвые не кричат!
Она шила: стежок, узелок, ещё стежок. Пальцы скользили по окровавленной ткани, нить путалась, игла царапала не только кожу, но и грубую, запёкшуюся кровь, будто застревала в прошлом, цеплялась за каждую боль.
— Кипятка! — крикнула она, не оборачиваясь. — Прямо на шов!
— Сдурела она! — старуха с тревожным лицом перекрестилась трижды, пряча глаза. — Воду на кровь льёт — это же грех!
— Делай, — коротко бросил Радко, в его голосе звучала усталость, доверие и что-то похожее на отчаяние. — Не слушай их.
Кира осторожно полила рану кипятком. Пар мгновенно взвился, ударил ей в лицо, запах железа стал густым, тягучим, будто дым в тесной бане.
— Всё, — выдохнула она, и плечи опустились. — Всё… Теперь перевязать.
Она рванула край рубахи, прижала к ране, затянула сверху ремнём, чтобы ни капля не вырвалась наружу.
— Так, — сказала она, не поднимая головы. — Теперь тишина. Не трогать ни верёвку, ни ткань. Ни слова, ни дыхания лишнего.
Толпа застыла, сжалась в тугой, молчаливый круг. Борята только стонал, еле слышно, сипло, будто вся боль ушла в голос.
— Дышит, — сказала мать, удивлённо и робко. — Он дышит, слышите?
— Дышит, — эхом повторил кто-то из мужчин, ближе к забору. — Живой, живой…
— Чудо, — старуха выдохнула с нажимом, будто признавая поражение. — Ведьма, да, а добрая…
— Не ведьма, — Кира ответила устало, смотрела куда-то сквозь людей. — Просто человек, вот и всё.
— А люди так могут? — из толпы послышался осторожный, неверящий голос.
— Могут, — тихо сказал Радко. — Только не у нас, не здесь.
Кира отодвинулась в сторону, опёрлась о холодную стену, вытерла руки о снег. Между пальцами уже засохла кровь, въелась в ногти, и казалось, не смоется никогда.
— Теперь отнести его в избу, — голос Киры прозвучал сдавленно, но твёрдо, в холодном, как утренний ветер, дворе. — На пол, к печке ближе, поняли?
— Да кто понесёт, — Марфа пробормотала, глядя на сына так, будто тот уже стал неподъёмным грузом. — Тяжёлый он, а ты… ты разве поднимешь?
— Двоём возьмём, — бросил Радко, шагнув вперёд, лицо его стало суровым. — Я за плечи, а ты за ноги.
Он кивнул другому мужику — крепкому, широкоплечему, с руками в ссадинах. Вместе они подняли Боряту, стараясь не смотреть ему в глаза. Тот вскрикнул от боли, коротко, сипло, будто воздух резанули ножом.
— Осторожно, — сказала Кира, глядя, как они несут парня. — Не сгибайте ногу, держите прямо.
Толпа медленно расступалась, молча, будто каждый боялся спугнуть тишину, в которой теперь звучал каждый вдох.
Когда мужчины скрылись в дверях избы, из-за спин вдруг донёсся хриплый, почти испуганный шёпот:
— Ей бы в город… Там таким платят, за руки такие.
— Да кто её пустит, — ответил другой, насмешливо, будто сам не верил в чудеса. — Без рода она, сирота.
Кира уловила эти слова, в груди что-то скрипнуло, но она не обернулась, не выдала ни единой эмоции.
— Радко, — тихо сказала она, подойдя ближе, — я останусь рядом. Надо смотреть за раной, чтоб не загноилось.
— Делай, как знаешь, — ответил он, не глядя ей в глаза. — Только если помрёт — тебя не пощадят.
Она кивнула — коротко, будто всё было давно решено.
Ветер тронул щепки возле старого забора, закачал их, как на зимнем ветру покачиваются серые сухие травы. Котёл с кипятком остывал, над ним уже почти не клубился пар, лишь едва тёплая дымка стелилась по краю. На мерзлой земле осталась кровь — густая, чёрная, свернувшаяся в пятно, похожее на карту какого-то далёкого, неведомого края.
Кира смотрела на это пятно, не моргая, не чувствуя пальцев, а внутри скользила одна мысль: «Если он выживет — я останусь. Если не выдержит — сожгут…».
Кровь на снегу быстро темнела, схватывалась толстой коркой, ветер цеплял её кромку, уносил в трещины. Борята лежал у забора, полубессознательный, дыхание рвалось хриплым, коротким вздохом. Кира держала его ногу, прислушивалась к слабому пульсу, и только в ушах шумело от усталости, тяжёлой, как эта ночь.
— Всё, — выдохнула Кира, едва слышно, голос у неё дрожал, как у человека, который слишком долго не дышал. — Всё, больше кровь не идёт.
— Так он живой? — из толпы неуверенно спросили, слова будто тонули в паре и холоде.
— Живой, — Кира кивнула, не поднимая головы. — Но сил у него нет, вымотан. Ему сейчас только покой и нужен.
— Покой, — передразнила старуха из-за чьей-то спины, голос её был скрипуч, ядовит. — После такого покоя не бывает.
Толпа медленно придвигалась ближе, кто-то крестился торопливо, глядя на рану, кто-то сплёвывал через плечо, воздух стал густым, тяжёлым от напряжения, будто гроза накрыла двор.
— Отойди, — резко сказала мать Боряты, шагнув ближе. — Всё сделала — отойди теперь.
— Мне надо смотреть за ним, — Кира не уступала, голос стал твёрже. — Чтобы не пошло гнилью. Хоть бы два дня.
— Не тронь больше, — упрямо глядя исподлобья, повторила женщина, будто выговаривая проклятие. — Хватит, своё сделала.
— Если не перевязывать, хуже будет, — настаивала Кира, не глядя ни на кого, только на раненую ногу.
— Хуже? — послышался хриплый, чужой смех. — Хуже уж некуда.
Голос этот разрезал воздух, и толпа сразу расступилась — из-за плетня вышел Громила: огромный, сутулый, весь в заплатах, волосы клочьями седые, глаза узкие, тёмные, будто зола в холодной печи. За ухом у него торчал костяной амулет, на поясе — мешочек, от которого пахло травой и сушёной корой.
— Что вы тут без меня затеяли? — громко спросил он, оглядывая всех с недоброй усмешкой. — Кто тут злого духа вызвал?
— Никто, — отозвался Радко, глядя исподлобья. — Парня топором задели, кровь пустили, а она вот… зашила.
— Зашила, — передразнил Громила, фыркнув. — И чем, скажи, зашила?
Кира медленно подняла голову, глаза у неё были уставшие, но спокойные.
— Иглой. Ниткой.
— Иглой? — он прищурился, шагнул ближе. — Иглой живое с мёртвым сшивают. В землю семя кидают — оно гниёт. И у тебя так будет.
— Не будет, — спокойно, но твёрдо отрезала Кира. — Я кипятком рану промыла.
Толпа загудела, словно их задело за живое.
— Кипятком?! — вскрикнула женщина, платок съехал набок. — Ты воду варила?
— Да, — не отводя взгляда, ответила Кира.
— Воду нельзя варить, — строго сказала старуха, шагнув вперёд. — Вода — мать всего живого. Дух убьёшь кипятком.
— Воду можно… стерилизовать, — начала Кира, но её тут же перебили.
— Что стерили… что такое говоришь?
— Чтоб чисто было, — быстро пояснила Кира, чувствуя, как горит кожа на щеках. — Чтоб грязь смыть, заразу убить. Болезнь.
— Бактерии… — повторил Громила, растягивая слово, будто пробовал на зуб. — Это твои духи такие? Городские духи, что ли?
— Не духи, — Кира тяжело выдохнула. — Они живые, только маленькие, не видно их.
— Ага, — ухмыльнулся он, оглядывая её с ног до головы. — Маленькие, а силу имеют. Кто тебе их показал, городских духов?
— Училась, — ответила она коротко.
— У кого училась? — не отставал он, глаза сузил, будто искал ложь.
— В училище, — сказала Кира, упрямо выдерживая взгляд. — Я фельдшер по науке.
Толпа снова загудела, кто-то торопливо перекрестился, кто-то отступил, глядя на неё будто на чужую, опасную.
— Слышали? — голос Громилы грохотал, будто по брёвнам бил дубиной. — Ведьма сама призналась! Фель-дешер, так, выходит, зовут их у нечистой братии! Городское слово! Не по-нашему!
— Замолчи, — бросила Кира, глаза у неё сузились, голос сорвался, но звучал твёрдо. — Я спасла его, не слышишь?
— Спасла? — он шагнул ближе, словно хотел зажать её между собой и толпой. — А кто знает, кого ты спасла? Может, тело живо, а душа давно по Нави бродит? Может, он уже чужой среди нас?
— Не смей! — закричала мать Боряты, голос её хрипел от рыданий. — Не клейми его, не тронь сына! Он живой, я вижу, живой!
— Видишь ты, — Громила склонился чуть ближе, голос стал глухим, будто землю ворочал. — А духа не видишь. Не видишь, что теперь в нём не наше сидит. Смотри на её руки — вся в крови, по локоть. Чья это кровь, а?
— Его, — Кира не опустила взгляд. — Потому что я рану держала, не дала ему истечь.
— А руки твои чисты были, а? — не отставал Громила, всматриваясь в неё. — Не с ядом, не осквернённые?
— Я их вымыла, — Кира чувствовала, как дрожь поднимается от желудка к горлу. — Всё, как надо.
— Чем вымыла? — с нажимом спросил он, шагнул почти вплотную. — Водой убитой? Мёртвой водой после кипятка? — Он выхватил из-за пояса пучок сухих трав, с силой бросил в огонь. Пламя взметнулось, зашипело, запахло горечью. — Теперь вся деревня маяться будет.
Толпа взвыла тревожно, кто-то попятился, кто-то схватился за тёплый рукав соседа.
— Громила, хватит, — глухо сказал Радко, шагнув между ним и Кирой. — Девка своё дело сделала, не молоти зря.
— А ты, Радко, за кого теперь держишь? — резко повернулся тот, глаза у него метались, как угли в золе. — За мёртвый дух, за колдовку пришлую?
— За живого, — чётко ответил Радко, не моргая. — За парня, которому жизнь спасли. Я сам видел — кровь хлестала, он бы тут и остался, если б не она.
— Кровь — это дар, — глухо сказал Громила, поднимая руки к небу. — Её не тратят, не пускают в землю, не кидают в снег, не льют на огонь. Всё перепутала, всё…
— Что ты несёшь… — тихо прошептала Кира, чувствуя, как плечи её опускаются. — Если бы не я — он бы не жил уже.
— А может, лучше бы и не жил, — громко выкрикнул Громила, чтобы все слышали. — Чем так — с нечистым швом, с ведьминой меткой!
Толпа задвигалась, загудела, будто стая взбудораженных ворон, не зная, за кем идти.
— Ты язык прикуси, старый! — вдруг выкрикнула женщина с ведром, тяжёлый голос прорезал шум толпы. — Мальца жалко, а не болтовни ваши!
— Жалко… — протянул Громила, не глядя ни на кого. — Жалко вам будет всем, когда загниёт у него внутри. Я ж предупредил, на вашей совести…
Кира поднялась с земли, тяжесть навалилась на плечи, голова кружилась — дым и усталость, всё смешалось.
— Смотрите сами, — сказала она хрипло, сжав губы. — Если гнить начнёт — зовите. Не начнёт — не зовите и не трещите понапрасну.
— Никто тебя не звал, — бросил Громила, лицо его стало жёстким, будто высечено из коры. — Сама приползла, будто чувствовала.
— Потому что никто не помог, — резко, зло бросила Кира, вскинула подбородок. — Все только смотрели, стояли, будто на казнь, и ждали, когда он истечёт.
— Хватит! — закричал Радко, резко, как плетью хлестнул. — Всем замолчать!
Толпа стихла — ни звука, только треск огня да глухое, еле слышное постанывание Боряты из-за забора. Запах гари висел в воздухе, тянулся тяжёлой струёй.
Громила смотрел на Киру долго, прищурив глаза, опасно, выжидающе, будто вот-вот бросится.
— Буду глядеть, — медленно сказал он наконец, слова словно камни выкатывались изо рта. — Через три дня, если умрёт — ты первая пойдёшь за ним.
— Если выживет, — ответила Кира спокойно, — ты на колени встанешь и прощения попросишь у меня.
— Посмотрим, — бросил он, развернулся, шагнул прочь, оставив после себя шлейф дыма и терпких трав.
Толпа медленно растекалась, кто-то посматривал украдкой, кто-то шептался, уносил в домах сплетни, опасения, чужую кровь на чужих руках.
Мать Боряты осталась стоять, плечи ссутулились, глаза прятала, не зная, куда себя деть.
— Он ведь жить будет? — спросила она почти неслышно, как у самой себя.
— Будет, если повязку не тронете, — ответила Кира, не смягчая голос.
— А если… если правда гнить начнёт?
Кира промолчала, вслушивалась в треск углей, потом твёрдо сказала:
— Тогда опять спасу, как и сейчас.
Марфа торопливо перекрестилась, отвернулась, быстро зашагала к дому.
Радко подошёл ближе, лицо у него потемнело от усталости, оттого, что всё видел, всё понимал.
— Держись, — сказал он коротко. — Ты им не по зубам, не бойся.
— Я им не нужна, — тихо ответила Кира, глаза устремились на тёмный край двора. — Пока он жив — никто и не вспомнит.
Он только кивнул.
Ветер дёрнул пепел в очаге, огонь вспыхнул на миг и тут же захлебнулся. Кира осталась одна — в засохшей крови, среди редких голосов, где за спиной шептались:
— Ведьма…
— Или лекарка…
— Всё одно, опасная…
«Теперь они выбрали сторону. И я тоже».