Глава 60. Варяжский берег

Грязь чавкала под копытами так, будто под ними ломалось что-то зыбкое, живое, сопротивляющееся до последнего. Лошади шли тяжело, будто каждый шаг тянул за собой цепь, — ноздри у всех в отряде были забиты холодной влагой, а плащи пропитались сыростью и тянули вниз, ледяные, как свинец. Кира держалась за луку седла одной рукой, другой прижимала к себе Братислава. Он грел бок, как маленькая печка, но это жалкое тепло отдавалось резкой болью в её плече и пояснице; казалось, тело ныло единым сплошным узлом.

Варяг впереди выругался — грубо, с надрывом, — когда его конь оступился и почти по колено ушёл в вязкий чёрный торф. Грязь чмокнула, обхватив ноги животного, и варяг судорожно натянул поводья.

— Да чтоб тебя… вытаскивай, скотина… — голос у него дрогнул, будто он говорил не коню, а трясущемуся внутри себя страху.

Владимир сразу повернулся; движение было резким — плечи дрогнули под мокрым плащом.

— Не дёргай! Руку сломаешь. Подводи под брюхо, — сказал он твёрдо, будто отдавал приказ не человеку, а самой трясине.

— Я подводил уже! — варяг процедил злым шёпотом, оглядываясь, — тут дна нет!

— Есть, — отрезал Владимир. — Просто дальше. Левее бери. На кочку, — голос его прозвучал так, словно он видел эту кочку сквозь грязь и туман.

Кира попыталась направить своего коня чуть правее, где земля казалась суше и порельефнее. Она наклонилась, повод чуть натянулся — и конь, будто почувствовав эту слабую надежду, фыркнул резко, тревожно, ударил воздух копытом и тут же увяз глубже, рванув седло вниз вместе с ней.

Её дыхание сбилось; Братислав коротко пискнул, ткнувшись лбом ей в ключицу.

«Только бы не свалиться».

— Владимир… — она выдохнула в холодный влажный воздух, голос сорвался и исчез в сыром тумане. — Он не идёт. Я не могу…

— Держи повод короче! — он бросил взгляд назад, в глазах его мелькнула тревога, будто и он чувствовал эту безысходность сдавленных пальцев. — Ты его отпускаешь слишком.

— У меня руки… — она стиснула зубы до боли, едва не стёрла губы в тонкую линию. — Они мокрые, я не чувствую пальцев.

Он подъехал ближе, конь его шумно вздохнул — пар вырвался из ноздрей, словно тот тоже страдал. Владимир перехватил её коня под уздцы, потянул резко, хмурясь, как будто спорил не с животным, а со всеми бедами этой дороги, с ливнем, с усталостью, с немеющими руками.

— Вот так. Он понял. Теперь сама, — он резко отпустил повод, взгляд бросил коротко, как приказ.

— Я стараюсь! — раздражение вырвалось у неё слишком резко, звук резанул по уху и ей самой.

— Тише! — он снова оглянулся, в голосе сквозила сдержанная злость. — Лес глухой, но звук идёт.

— Я не кричу, — сказала она сквозь зубы, но голос всё равно дрогнул, словно ветка в ледяном ветре.

— Кричишь, — бросил варяг сзади, его слова прозвучали тяжело, без участия, словно камень в грязи. — Нам всем слышно.

Она зажала рот губами, крепко, до белых костяшек пальцев, — «Если бы вы знали, как мне больно», — мелькнуло у неё в голове, но вслух не сказала, не сейчас, некогда — лошади топтались, грязь чавкала всё сильнее.

Владимир снова повернулся вперёд, лицо его сжалось, будто внутри что-то горело, но снаружи — только холод, только путь и мрак:

— Двигаемся! До сухой тропы ещё верста, — прозвучало это тяжело, как приговор, и треск веток под копытами стал вдруг громче, будто сама дорога слушала их голоса.

— Верста? — один из варягов протянул эту меру расстояния с долгим выдохом, голос его был груб и растянут, будто сама дорога в грязи. — Ты сказал — чуть-чуть.

— И что? Чуть-чуть — это пока не сдохли, — отрубил Владимир. Слова его звучали сухо, жестко, будто лязг металла в темноте.

Кира перехватила поводья, плечи у неё ссутулились под мокрой тканью, всё тело ныло, словно каждая мышца сдалась. Братислав начал ворочаться, маленькой головкой ткнулся ей в ключицу, скользнул щекой по её шее.

— Он проснётся.

Варяг, который ехал ближе всех, хмыкнул, фыркнул носом — не то усмешка, не то усталость:

— Пусть просыпается. Главное — не орёт, — ответил он, даже не повернув головы, смотря прямо перед собой, будто боялся встретиться с её взглядом.

— Он не орёт, — она резко, почти с вызовом. — Он никогда…

— Кира, — перебил её Владимир. — Сейчас не время, — голос его стал низким, тяжелым, будто навалился на неё всем своим весом.

— А когда? — она сорвалась почти непроизвольно, слова вырвались сами, горячие, наполненные усталостью и страхом. — Когда мы провалимся в болото? Или когда нас найдут? Или когда он простынет?

— Достаточно, — сказал он глухо, почти не поднимая головы. — Я не спорю с тобой. Просто… едем.

Она отвернулась, шмыгнув носом, холодный воздух резал ноздри. Губы стали солёными, будто сама злоба просолила их изнутри.

«Если бы хоть раз он сказал нормально… хотя бы раз…».

Но Владимир уже снова был впереди — тёмная, плотная фигура между сырых сосен, в мокром плаще, с которого тяжело клубился пар. Он будто растворялся в тумане и снова выныривал, становясь для неё и опорой, и стеной.

Через какое-то время тропа стала плотнее, под ногами лошадей почва перестала чавкать, земля приподнялась, но сам лес сжался, стал теснее, злее. Ветки били по плечам, цеплялись за плащ, стягивали с головы капюшон. Один из варягов не выдержал:

— Княже… может, обойдём? Тут же не пройти, клянусь… — он говорил сипло, задыхаясь, будто сам воздух был густым, как мёд.

— Пройдём, — отрезал Владимир, его голос в этой сырой тьме звучал, как удар по кованой двери. — Это короткий путь.

— Сомневаюсь, — пробурчал варяг, оглядываясь, пряча глаза.

— Я не спрашиваю, сомневаешься ты или нет, — сухо бросил Владимир, даже не оборачиваясь.

— Да ладно тебе, мы же…

— Тихо, — выдохнул он, не повышая голоса, но так, что стало ясно — спорить бессмысленно. — Лошадей не роняйте. Если кто-то свалится — всё, конец. Тут топь рядом.

Кира подалась вперёд, напряжённо выискивая глазами то самое «рядом»:

— Топь?

— Да. Но не здесь. Справа. Так что не смещайтесь, — голос Владимира был низким, будто говорил не людям, а самой дороге.

— Я не вижу, где право, где лево, — сказала она, сжав поводья так крепко, что пальцы затекли. — Тут всё одинаковое.

— Просто держись за мной, — коротко бросил он через плечо.

— Я держусь. Я что — не держусь? Я с ночи держусь, как могу, и…

Он резко повернул голову, лицо в свете дрожащего факела казалось вырезанным из камня:

— Хватит. Если начнёшь нервничать — конь почувствует, — голос был твёрдым, как сухой сучок.

— Он уже чувствует, — сказала она устало, будто сама уже была на грани. — Мы все чувствуем.

Варяг позади, чуть наклонившись к соседу, тихо пробурчал:

— Ссоры начали… нормально. Значит, живы.

— Тсс, — прошептал другой, едва различимо, будто боялся потревожить сам воздух.

Они двигались дальше — медленно, мучительно, каждый шаг отзывался глухой болью в суставах. Грязь засасывала копыта, хлюпала, словно живая, и даже ветер, казалось, дышал с усилием. Кира чувствовала, как тело ломается изнутри, как мышцы сводит от холода, как спина жжёт под мокрым плащом. Братислав тихо заскулил, тонко, жалобно, будто сонный зверёк, уткнувшийся в её грудь.

— Ш-ш-ш… — она покачала его прямо в седле, пальцы дрожали от усталости. — Ну прошу… прошу тебя… — голос сорвался, почти шёпотом.

— Он хочет есть, — сказал Владимир, не оборачиваясь, ровно, спокойно, как будто сообщал о погоде.

— Я знаю! — сорвалось у неё с такой силой, что лошадь под ней дёрнула ухом. — Я знаю, что он хочет есть! Что мне делать, остановить всех?! — слова вылетали горячими, обожгли язык.

— Я не говорил остановить. Я сказал — он хочет есть, — прозвучало холодно, как хруст под ногой в мороз.

— Спасибо. Очень полезно, — она выдохнула сквозь злость, почти со смехом, но в голосе её не было ничего смешного.

— Кира…

— Что?! — она рванулась, будто от удара.

Он всё же повернулся; лицо его было хмурым, бледным, с усталым блеском в глазах, и пар от дыхания стлался между ними, будто дым от углей.

— Ты держишься. Хорошо держишься. Но не срывайся сейчас. Нам ещё половина пути, — сказал он тихо, но твёрдо, будто заставлял её снова вцепиться в жизнь.

Она заметно обмякла в седле, плечи опали, дыхание сбилось.

— Ладно… я… ладно, — проговорила она тихо, вытирая мокрый лоб рукавом.

Варяг впереди повернул голову, его борода блеснула влагой:

— Княже, а если они всё же выслали погоню? — спросил он хрипло.

— То мы их не услышим. Тут лес глухой, — ответил Владимир, не повышая голоса.

— Ну прекрасно, — буркнул варяг, и звук его слов потерялся в густом дыхании лошадей.

Кира тихо сказала, почти не двигая губами:

— Владимир… а вдруг правда… вдруг за нами уже идут?

Он не замедлил шага, только плотнее сжал поводья.

— Если идут — мы уже далеко. Если догонят — будем драться, — сказал он, будто констатируя неизбежность.

— Мы? — она подняла брови, на губах появилась дрожащая усмешка. — Прямо тут? В болоте?

— Где придётся, — ответил он коротко.

— Прекрасно, — сказала она с глухим отчаянием.

— Ты знала, на что идём, — сказал он.

— Я знаю. Но… — она сглотнула, чувствуя, как горло саднит от ветра. — Я просто не думала, что будет так тяжело.

Он посмотрел на неё, взгляд был резкий, почти случайный — в уголках глаз мелькнула тень усталости.

— Будет тяжелее.

В голосе не прозвучало ни угрозы, ни жалости, только какая-то сухая определённость, будто речь шла не о ней, а о погоде.

— Спасибо… — сказала она, и губы тронула кривоватая улыбка.

— Это не упрёк. Это правда, — коротко ответил он, едва заметно качнув головой.

Тропа, петляя, наконец поднялась на более сухое место, и впереди варяг шумно выдохнул — плечи у него немного расправились:

— Живы. Княже, может, остановка? Хотя бы… не знаю… глоток воды? — голос у него был хриплый, чуть сбивчивый, и рука невольно потянулась к фляге на поясе.

— Нет, — Владимир остановил движение одним словом, коротко, будто отрезал верёвку. — До большой просеки дойдём — там.

Второй варяг, с лицом обветренным и скуластым, буркнул, не глядя на князя.

— Да сколько до неё?

— Полверсты, — ответил Владимир, не оборачиваясь, только подбородок его чуть приподнялся.

— Ты уже говорил "полверсты" три раза, — проворчал варяг, шаркая сапогом по сырой хвое.

— И что? — голос князя стал глухим, каменным. — Мы идём. Вам слова мало?

— Да нет, княже… просто устали, — ответил варяг, понизив голос и будто втянув голову в плечи.

Кира провела языком по пересохшим губам — во рту стоял терпкий привкус сосновой хвои и дыма:

— Мы все устали.

— Но идём, — подхватил Владимир, глядя только вперёд. — Значит, живы.

Она медленно подняла глаза — впереди тянулась узкая тропа, по бокам теснились темные стволы сосен, а воздух был густой, мокрый, пахнущий прелью и сыростью.

«Новгород — позади. И навсегда».

Тропа внезапно снова опустилась вниз, под ноги легло вязкое болото — вода чавкала под сапогами, каждый шаг отдавался тяжёлым эхом в тишине.

Ни один из них не произнёс ни слова, только хлюпанье грязи и мерный скрип ремней слышались в сыром воздухе.

Земля в яме казалась враждебной — сухая, застывшая, будто впитала всю зиму. Огонёк трещал так, что только внимательный мог уловить звук: варяг ворчал долго, будто сам собой спорил, что огонь этот — пустая затея, но всё равно зажёг щепку. Дым не хотел идти вверх, стелился по дну, вонзался в ноздри, заставлял щуриться.

Кира сидела, обхватив колени, натянув плащ до подбородка, чтобы хоть как-то прикрыть сына. Братислав, крошечный, лёгкий, будто только вчера родился, спал у неё на груди, укутанный, словно в кокон. В плечах будто кто-то забил кол, боль жгла, не давала сделать вдох, и каждый раз, когда она двигалась, скулы невольно сводило. Владимир опустился рядом, тяжело — как камень, который вот-вот прорвёт землю. Вдохнул с хрипотцой, плечи поднял, будто не хватало воздуха.

— Дай сюда, — протянул руку, взглядом указал на ребёнка.

— Не надо, — Кира прижала сына крепче, почувствовала, как у неё задрожали пальцы. — Он только-только заснул.

— Я не уроню, Кира, — голос его звучал тише, чем обычно, неуверенно.

— Я знаю. Но… пусть так, — отрезала Кира, не отводя взгляда.

Владимир выдохнул тяжело, будто выталкивал изнутри то, что застряло между рёбрами.

— Ты сама падаешь, — проронил он, голос стал глухим. — Лицо у тебя… как у мертвеца.

— Отлично. Спасибо, — губы Кира искривились.

— Я не это имел в виду, — пробормотал он, глядя на огонь.

— Ну да. Конечно, — фыркнула она. — Ты вообще редко то имеешь в виду, что слышится.

Он замолчал, подбородок опустил, затем сел ближе к огню, протянул к нему ладони — те тряслись, как у старика, который не ел неделю. Пламя не грело, только обжигало дымом глаза.

— Воду пей, — спустя минуту выдавил он. — Ты не пила… когда там… с утра.

— У меня руки не держат бурдюк, — Кира чуть повернула голову, но не смотрела на него. — И хватит меня учить. Я не ребёнок.

— Я тоже не учу, — он сжал пальцы в кулак, побелели костяшки. — Я… пытаюсь…

— Что? — голос Киры был твёрд, как высохшая трава. — Пытаешься что?

— Чтобы ты не умерла раньше меня, — Владимир уставился в пламя, будто увидел там что-то своё.

Она коротко хмыкнула, этот звук скорее был эхом, чем смехом, будто запнулся о горло и угас в тени ямы.

— Умрём мы вместе, не переживай, — Кира произнесла это так обыденно, будто речь шла о простом деле, а не о жизни.

Владимир резко вскинул голову, взгляд его стал тяжёлым, острым, будто он надеялся остановить её слова одной лишь силой взгляда.

— Не говори так, — голос его звучал хрипло.

Кира медленно подняла бровь, прищурилась, под пальцами ощутила жёсткую ткань плаща. Сырая тьма вокруг только плотнее прижалась к ним.

— А как? — она смотрела на него прямо. — Мы двое суток едем по болотам. У нас еды почти нет. Дым костра надо прятать. Люди еле стоят. Лошади тоже. Ты сам упал бы, если бы не держал повод крепче, — в её голосе дрожал злой, уставший смех.

— Я держусь, — Владимир отвёл взгляд, но подбородок дрожал.

— Да вижу, — Кира чуть усмехнулась, коротко, почти зло.

Он провёл рукой по лицу — на ладони осталась сажа, и по щеке размазалось тёмное пятно. Дым пробрался под кожу, пропитав всё, даже дыхание.

— Если догонят… — его голос упал до шёпота, в воздухе повисла тревога.

— Не начинай, — она резко перебила, глаза стали тёмнее.

— Я должен сказать, — губы у него побелели, он выдавливал слова сквозь напряжение.

— Хорошо. Говори. Быстрее, — Кира сжала плащ на груди, как щит.

Он кивнул, взгляд его стал мутным, будто свет в нём погас.

— Если догонят — я останусь. Чтобы выиграть вам время, — в этот момент лицо его стало жёстким, неподвижным.

Кира заморгала быстро, несколько раз подряд, будто в голову пришла чужая, невозможная мысль.

— Ты останешься? Один?

— Да, — коротко бросил он.

— Против кого? Если они пришлют двадцать человек? Тридцать?

— Против кого придётся, — слова были такими же тяжёлыми, как камни в грязи.

— Владимир, ты… — она судорожно выдохнула, пальцы сжались в кулак, — ты с ума сошёл.

— Нет. Просто это лучшее, что можно сделать. Если я уйду вместе с вами — не уйдём далеко. Если задержу — вы успеете в лес глубже, — он говорил тихо, почти чужим себе голосом.

— А дальше что? Мы там жить будем? Как… кто? — в голосе Киры сквозила отчаяние.

— Как получится, — он поднял плечи, будто хотел оттолкнуть от себя её страх.

— Ты… ты серьёзно? — Кира смотрела, как на незнакомца. — Ты хочешь… умереть вот так, в болоте, как собака?

Владимир сжал кулаки, так что побелели суставы.

— Если выбора нет — да, — в глазах мелькнуло что-то упрямое.

— Нет, — твёрдо оборвала она, не дрогнув. — Ничего такого не будет. Даже не думай, — голос её стал острым, как клинок.

— Кира, это не обсуждается, — он упрямо качнул головой.

— Обсуждается. Очень даже. Я не поеду дальше без тебя. Умрём — вместе, — она не опустила взгляда, в этой тьме каждый её жест был упрямым, непоколебимым.

Он почти прорычал, будто слова рвались сквозь зубы:

— Замолчи.

— Не замолчу, — Кира резко подняла голову, глаза блеснули в тусклом огне. — Ты сам сказал, что я держусь. Так вот: держусь я не ради святой Руси, не ради короны и не ради этих твоих варягов. Я держусь, потому что ты жив. Если ты решишь умереть — я останусь здесь. Прямо в этой яме, — в голосе было столько упрямства, что воздух будто сгустился.

— Ты не сделаешь так, — сказал он сдавленно, будто через силу.

— Посмотри на меня, — Кира чуть подалась вперёд. — Сделаю. Я не хочу жить без тебя. Это понятно? Или повторить?

Он сглотнул дважды, горло дернулось, как у человека, который долго молчал. Рука поднялась, но замерла на полпути — будто касание могло разрушить то, что между ними ещё держалось.

— Ты… — слова вырвались почти шёпотом. — Ты не понимаешь… — добавил он тихо, но неуверенно.

— Понимаю, — перебила Кира, наклоняясь ближе. — Более чем. Ты всё время делаешь вид, что можно разорвать себя на части и всё равно быть целым. Но нельзя. Если ты останешься — я останусь тоже. Мы двойняшки теперь, что ли, связаны этой войной, — губы дрогнули, но голос не сорвался.

— Кира… — он едва произнёс её имя, как будто оно жгло.

— Да? — она подняла глаза, взгляд был прямым, почти вызывающим.

— Ты говоришь глупости, — он выдохнул с досадой, опуская голову.

— А ты — страшные вещи, — ответила она быстро, и в этом прозвучала не злость, а боль.

Он закрыл глаза, будто хотел уйти внутрь себя, спрятаться от её слов. Тени от огня дрожали по лицу, делая его усталым, чужим.

— Я просто хочу, чтобы вы были живы, — выдохнул он, и в голосе не было силы, только усталость и тихое отчаяние.

Кира наклонилась вперёд, её дыхание коснулось его щеки:

— Тогда живи сам. Это единственный способ, — сказала она тихо, почти шёпотом, но твёрдо.

Сбоку послышался неловкий кашель, варяг будто вспомнил, что существует:

— Кхм… княже… там… мы щи нашли в торбе, если надо. Чуть-чуть, — произнёс он виновато, стоя в полумраке.

— Оставь, — бросил Владимир коротко, не поднимая головы. — Не лезь.

— Я и не лезу… — буркнул варяг, пятясь прочь.

Кира снова посмотрела на Владимира, не мигая:

— Мы не умрём сегодня. И завтра тоже. После… кто знает. Но не сейчас, — она говорила спокойно, но за этой тишиной чувствовалось отчаянное напряжение.

Он наконец поднял взгляд — глаза потемнели, в них дрожал тот самый страх, что он сутки прятал в хриплых шутках, коротких приказах и в рывках поводьев, будто всё это время пытался обмануть не врагов, а самого себя.

— Я… боюсь, — сказал он почти неслышно, будто признавался не ей, а самому себе.

— Я знаю, — ответила Кира спокойно, не открывая глаз.

— За тебя. За него, — он кивнул на Братислава, который спал, едва слышно посапывая. — За всех. Силы нет уже. Я думал… что с детства готов к такому. Оказалось — нет, — голос его дрогнул, и в нём впервые проступила беспомощность, которой он так долго стыдился.

Кира медленно вытянула руку из-под плаща и положила ладонь на его запястье. Кожа под её пальцами была холодной, натянутой, как тетива.

— Никто не готов, — сказала она тихо. — Я тоже. Но мы идём. Значит… живы, — её голос звучал ровно, почти обыденно, но в нём чувствовалась твёрдость, как в камне под тонким слоем мха.

Он чуть усмехнулся — уголок губ дрогнул, глаза не поднялись.

— Ты сама говорила, что ненавидишь мои фразы такого рода, — сказал он, пытаясь вернуть себе привычную иронию.

— Это была не фраза. Это был факт. Не путай, — Кира слабо улыбнулась, но в её улыбке было больше усталости, чем тепла.

Он покачал головой, глядя на огонь, который уже почти догорел:

— Ты странная, — произнёс он негромко.

— Я знаю, — отозвалась она с тем же спокойствием.

— Но… спасибо. За то, что ты… рядом, — он произнёс это с паузой, будто каждое слово ему стоило усилия.

— Даже в болоте, — Кира выдохнула, посмотрела на землю. — Я уже смирилась, — добавила она, чуть улыбнувшись, словно это была старая шутка, которую только они двое могли понять.

Он коротко фыркнул, как-то по‑детски, и сел ближе — настолько, что их плечи почти касались.

Костёр потрескивал неровно, будто задыхался от влаги. Варяги сидели чуть поодаль, ели молча, уставившись в темноту. Над болотом стоял густой запах дыма и гари, и даже ветер, казалось, не решался его развеять.

Кира закрыла глаза, чувствуя, как дыхание Владимира становится ровнее.

Лес вокруг был странно тих — не гудел, не трещал, будто сам слушал их дыхание, пытаясь не спугнуть хрупкое равновесие этой минуты.

Земля под ногами начала крепнуть ещё задолго до самого берега — после двух дней вязкой, безжалостной топи это казалось почти благословением. Лес вдруг раздался в стороны, тени исчезли, и впереди раскинулось устье Муты: серое, тяжёлое, берег с обрывистыми, изъеденными плесенью уступами. Вдоль самой воды выстроились ладьи — не десять, а все двадцать, носы вытянуты и украшены деревянными зверями, будто охраняют вход в этот мир. На берегу толпились люди — здоровенные, с широкими спинами, одетые в меха, с топорами, канатами, мешками. Гомон стоял сплошной, гулкий — казалось, даже песок дрожал от этого шума.

Кира резко остановилась первой. Братислав поёрзал у неё на груди, тонко пискнул, и она машинально сжала его, уткнулась подбородком в мягкий затылок.

— Вот… — сказала она, но голос сорвался, слова не собрались внятно.

Владимир тяжело встал в стременах, глядя мимо неё, по сторонам, вглубь толпы, и лицо у него стало вдруг чужим, каменным, как у статуи в храме. Глаза были прищурены, губы сжаты.

— Всё на месте, — сказал он глухо, не поворачивая головы. — Они пришли.

Кира сглотнула, глядя на бесконечный ряд лодок, на чужие спины и сгорбленные плечи.

— Ты… ты уверен, что это они? — её голос прозвучал неуверенно, почти жалобно. — Не чужие?

— Кира, я знаю их ладьи.

— Но… их двадцать. Ты же говорил — будет десять…

— Я сказал то, что мог сказать тогда, — он спрыгнул с коня, ноги пошатнулись, но он удержался, вздохнул тяжело. — Они пришли всеми, кто смог добраться.

— Это много, — прошептала она, разглядывая варягов, чей вид пугал и завораживал.

— Это мало, — бросил он, даже не посмотрев на неё. — Против державы Ярополка — это мало.

Варяги у берега заметили их и вдруг притихли, разговоры смолкли. Повернулись, настороженно глядя на маленькую группу. Несколько шагнули вперёд — огромные, лохматые, лица заросли так, что их трудно было различить от воротников. Один, самый высокий, с рыжеватой бородой, крикнул резко, по-своему, через шум ветра:

— Вла-димар! Ты живой или уже привидение?

Владимир прищурился, и в голосе его прорезался первый за эти дни живой оттенок — чуть слышное облегчение.

— Живой, Свен. Пока что живой.

Свен двинулся к ним, шагал медленно, по-волчьи, внимательно осмотрел Киру с ребёнком, потом — измождённых путников позади, и лицо его стало серьёзным, как у судьи.

— Вы выглядите… плохо, князь. Очень плохо, — голос Свена был груб, но в нём слышалось то ли удивление, то ли насмешка, будто он не ожидал увидеть Владимира в таком виде.

Владимир усмехнулся безрадостно, плечи поникли, он потер рукой лоб, будто хотел стереть усталость.

— Спасибо, — буркнул он, не скрывая иронии. — Мы старались.

Свен фыркнул, помолчал, наклонился чуть ближе.

— Тебя преследуют?

— Не знаю, — ответил Владимир, и голос у него стал хриплым, будто он давно не пил воды. — Но могут.

— Понятно, — отрезал Свен, и губы его скривились.

Он вдруг резко сплюнул в сторону, тяжёлым движением махнул рукой вглубь берега и гаркнул:

— Йоран! Лес держи на глазах! Если хоть сучок шевельнётся — ори!

Из толпы вынырнул светлоголовый парень, кивнул, исчез в зарослях. Варяги за его спиной сразу задвигались, кто-то взялся за топор, другие вытянули шеи, глядя в чащу.

Кира подошла ближе к Владимиру, дышала неглубоко, её пальцы судорожно сжимали ткань на груди.

— Они… они точно на нашей стороне? — прошептала она, не сводя глаз с варягов, будто искала среди них знакомое лицо. — Ты знаешь?

Владимир повернул к ней голову, взгляд стал жёстким.

— Знаю, — ответил он коротко. — Они за серебро. Серебро — на нашей стороне. Пока.

— Пока… — Кира повторила медленно, словно пробовала слово на вкус. — А потом?

— Потом посмотрим.

Порыв ветра пробежал по песку, зашевелил плащи у береговых. К ней подошёл ещё один варяг — нос раскраснелся от холода, глаза жёсткие, настороженные.

— Княгиня? — спросил он, указывая коротким пальцем на Братислава. — Это… он? Мальчишка?

Кира, не раздумывая, прикрыла сына ладонью, чуть повернулась боком.

— Да. Это мой сын.

Варяг окинул Братислава быстрым взглядом, хмыкнул.

— Маленький очень, — сказал он. — Кричит?

— Иногда.

— Ничего, — бросил он. — Привыкнем.

Она отступила на шаг, её глаза метались по лицам, бородам, по топорищам, по окованным щитам. Запах мокрого меха, дыма, сырой рыбы щипал нос.

— Владимир, — прошептала она, — я… боюсь.

Владимир стоял близко, его пальцы легли ей на плечо, взгляд стал мягче.

— Я тоже, — сказал он тихо. — Но это — наш путь.

Свен вновь приблизился, борода в клочьях льда, лицо суровое.

— Князь, где твой брат? Тот… маленький. Он был с тобой в Новгороде.

— Мёртв, — резко бросил Владимир, не поднимая глаз. — Не спрашивай.

— Ладно, — кивнул варяг, моргнул тяжело. — Значит, идём все? Или кто-то остаётся ждать?

— Идём все, — сказал Владимир и уже не оглянулся.

Кира вскинула голову, дрожь пробежала по лицу.

— Прямо сейчас?

— Пока нас не заметили, — сказал он быстро. — Пока ветер тянет в сторону моря. Пока удача не передумала.

Она выдохнула, сбивчиво, с нажимом:

— Подожди… просто… дай мне секунду.

Владимир шагнул ближе, его глаза вдруг потеплели, голос стал почти ласковым.

— Кира, у нас нет секунд. Но… если надо — скажи, — голос Владимира был твёрдым, чуть жёстким, но внутри него ощущалась тревога, которую он не позволял выйти наружу.

Она зажала пальцами край плаща, дышала поверхностно.

— Я… я не готова, — сказала она, голос дрогнул. — Я думала, что увижу их, и станет легче… А стало только хуже. Они огромные. Дикие. И их слишком много.

— Они наши. Пока, — повторил Владимир, не отпуская её плеча. — Они — сила. Нам нужна сила, Кира.

Кира глотнула, вглядываясь в лица варягов, которых становилось всё больше у самой воды.

— А если они возьмут нас в плен? — слова сорвались резко, она вцепилась ногтями в ладонь. — Если решат продать? Или… просто забрать всё?

Владимир нахмурился, глаза сузились, скулы напряглись.

— Кира. Они не тронут тебя. И его тоже.

— Почему ты так уверен? — она смотрела прямо, не отводя взгляда.

— Потому что если хоть один посмеет коснуться — я вырежу половину этого берега, — ответил он просто, без эмоций, так, будто говорил о чём-то обыденном. — И они это знают.

Свен хмыкнул, усмехнулся так, что задвигались усы.

— Да. Мы знаем, — сказал он, не сводя взгляда с Владимира.

Кира стояла, тяжело дыша, будто не могла вдохнуть. В воздухе висел острый запах соли, смолы и чего-то тревожного, как перед грозой. Братислав завозился, уткнулся лбом ей в шею, тихо всхлипнул.

— Мы… — она сглотнула, глядя на реку, что уходила вдаль. — Мы правда больше не вернёмся?

Владимир смотрел на воду долго, подбородок сжался, губы побелели.

— Нет. Не вернёмся, — сказал он.

Кира закрыла глаза, плечи опустились, дыхание стало тише.

— Тогда… веди, — выдохнула она, не открывая глаз.

Владимир кивнул резко, подбородок вздёрнулся, глаза сверкнули.

— Свен! Людей на середину. Лошадей — в носы. По очереди, без шума! — его голос был коротким, приказным.

— Слышали князя! Живо! — рявкнул Свен, его крик прокатился по берегу, даже птицы в камышах вспорхнули.

Кира подошла к ладье, перехватив Братислава на другую руку. Доски под ногами скрипели, по пальцам полз холод от воды.

— Владимир… — она остановилась, не доходя до трапа, — ты… останешься со мной на одной лодке?

Владимир приподнял бровь, усмехнулся чуть иронично.

— А куда мне деваться? — спросил он.

— Мало ли… — прошептала она.

— Нет, Кира. Я рядом, — сказал он, просто, без паузы.

Она кивнула — коротко, неловко, будто боялась показать слабость.

— Хорошо, — выдохнула Кира, стараясь говорить ровно, но голос всё равно был сдавленным.

Владимир шагнул ближе, дыхание его ощутилось у самой шеи, пальцы почти коснулись её плеча.

— И… — начал он тихо, — мы доживём. Слышишь?

Она качнула головой, черты лица дрогнули.

— Не обещай, — сказала она, упрямо глядя в сторону. — Просто… веди.

Он усмехнулся, тонкая, почти незаметная улыбка скользнула по губам.

— Ладно, — произнёс он с хрипотцой. — Буду вести.

Позади них разносился крик — варяги звали друг друга, тянули тяжёлые канаты, возились с лошадьми, смеялись, бросали друг другу крепкие слова, словно всё было обычным, как всегда. Доски глухо гремели под сапогами, вода шумела, стучалась о борт.

Для Киры и Владимира этот шум был совсем иным: каждый звук будто разрезал пространство, отделяя прежнюю жизнь от будущей, и каждая минута становилась весомой, глухой — порог изгнания, порог между жизнью и смертью.

Владимир протянул ей руку — сильную, загрубевшую, но сейчас дрожащую от усталости.

— Пора, — сказал он спокойно.

Кира взяла его ладонь, почувствовала холод, шершавость, следы тяжёлого пути. И всё же — в этой руке было что-то, что не исчезало: связь крепче, чем любой страх.

Первые удары вёсел отзывались по всей ладье глухим стоном — словно мужики вытягивали из глубин тяжёлую, каменную глыбу. Доски под ногами дрожали, вода срывалась в лицо ледяными брызгами, будто кто-то злился и плевался снизу. Владимир стоял впереди, прямо у борта, руки сцеплены за спиной, плечи натянуты, плащ напитался туманом до последней нитки, волосы прилипли к вискам — тяжёлые, солёные, будто он только что вынырнул из-под воды.

Кира поднималась на палубу медленно, цепляясь за скользкий, мокрый борт. Братислав всхлипнул, уткнулся носом ей в грудь, завозился, пытаясь укрыться от ветра и качки. Она обняла его крепче, накрыла голову своим плащом, сама прятала лицо от ледяного ветра, который хлестал без пощады.

— Владимир… — позвала она, голос оборвался, горло перехватило, пришлось вдохнуть заново. — Тебя… тебя слышно?

Он не обернулся, плечи остались твёрдыми, будто их высекли из льда.

— Слышу, — отозвался он, голос глухой, чужой.

— Ты уже давно так стоишь.

— Да.

— Это… это плохо или хорошо?

— Ничего. Просто стою.

Она сделала шаг ближе, но не подошла вплотную — между ними остался холодный ветер, тонкая щель, которая казалась пропастью. Ладья качалась всё сильнее.

— Ты на юг смотришь? — спросила она, щурясь, потому что ветер выдавливал слёзы.

— Да.

— Там… — Кира запнулась, будто не могла выговорить, — там Киев?

— Там всё, — сказал он, не оборачиваясь. — И смерть тоже.

— Ты так спокойно говоришь…

— Потому что поздно волноваться, — выдохнул он коротко, голос стал совсем хриплым. — Поздно.

Гребцы позади переговаривались между собой, на резком, колючем наречии, где каждое слово было как удар топора о полено. Один, с тёмной косой шраминой через всю шею, ткнул Владимира в бок локтем:

— Князь! Если так стоять будешь — тебя смоет к лешему. Давай назад!

— Не смоет, — бросил Владимир через плечо.

— Смоет, смоет, — хмыкнул варяг, ухмылка растянулась по лицу. — Морю всё равно, кто ты — князь, не князь.

— Морю всё равно, — согласился Владимир. — Но не мне.

Кира тихо дотронулась до его плаща, чувствуя, как ткань холодна и тяжела от сырости.

— Послушай его. Ты стоишь на самом краю, — сказала она, сжимая зубы, чтобы не стучать ими от холода.

Он медленно повернул голову, долго смотрел на неё — в глазах его светилась усталость, тревога и что-то ещё, острое, как лезвие ножа.

— Кира, если я уйду отсюда — у меня появится желание оглянуться, — сказал Владимир, не убирая рук с края борта. — А я не хочу оглядываться.

— Ты… ты боишься оглянуться? — спросила она, неуверенно, с замиранием.

— Да, — ответил он, и голос прозвучал тише, без защиты, без обычной жёсткости. — Боюсь.

Братислав тихо пищал, пытался выбраться из-под её плаща, ладошкой тёр ворот, глаза полусонные. Кира прижала его крепче, покачала на руках, сама искала хоть какое-то спокойствие в этом движении.

— Я думала, что, когда мы отойдём от берега, ты… не знаю… хоть чуть-чуть выдохнешь, — сказала она, не глядя ему в лицо.

— Нет. Не выдохну, — отрезал Владимир, взгляд его был застывшим.

— Почему? — спросила Кира, и голос стал совсем тихим.

— Потому что теперь дорога только вперёд. И назад — никак, — в его голосе не было ни надежды, ни страха, только усталость.

Она молчала, слушая, как скрипят доски под ногами, как брызги стучат по борту.

— Я знаю, — произнесла она через паузу, и в этих двух словах будто звенела вся горечь последних дней.

Сзади вдруг раздался рык — варяг ругался, хватаясь за весло:

— Греби ровнее! Ты лодку косишь, дурень!

В ответ раздался злой голос, доски вздрогнули, вся ладья дернулась, по борту хлестнула широкая дуга воды — черная, с пеной по краям.

Кира вздрогнула, закрыла глаза.

— Чёрт… прости, — прошептала она, выдохнула сквозь зубы. — Я… не привыкла.

— Качка? — Владимир наклонил голову, изучая её.

— Или к тому, что нас тысяча бородатых везут к войне?

— Ко всему, — сказала она честно, не прячась. — К тому, что всё изменилось… за три дня.

Он посмотрел на неё пристально, не мигая, будто пытался рассмотреть, что у неё внутри.

— Кира… если хочешь — иди в середину, — сказал он, не меняя интонации. — Там тише, меньше качает.

— Нет, — отозвалась она сразу, не колеблясь. — Я хочу быть здесь.

— Зачем? — он повернулся к ней чуть боком, изучая внимательно.

— Чтобы видеть, куда ты смотришь, — голос был твёрдый, едва заметно дрожал.

Владимир коротко хмыкнул, не то усмехнулся, не то пожал плечами.

— Тогда смотри, — бросил он в серый воздух. — Там юг. Там Ярополк. Там Олег… был. Там кровь.

— Там власть, — тихо добавила она, — ты ведь это тоже видишь?

Он не отрывал взгляда от воды, от зыбкой, размытой линии горизонта.

— Я вижу, что выбора больше нет.

— Власть — это тоже выбор, — она сжала пальцы в кулак, голос звучал глухо.

— Нет, — мотнул он головой резко. — Не теперь.

Она подошла ближе, почти прижалась плечом к его руке, почувствовала, как сквозь ткань пробирает чужое тепло.

— Владимир… скажи честно. Ты хочешь мстить?

Он не ответил сразу. Ветер налетал сзади, хватал слова, будто хотел унести их прочь, в реку.

— Я хочу жить, — сказал он наконец, очень просто. — А чтобы жить — нужно идти вперёд. И… да. Да, хочу. За Олега. За себя. За нас.

— За нас? — она сжала его рукав, всматриваясь в лицо, ища там хоть намёк на уверенность. — Ты уверен, что мы… что мы выдержим это?

— Нет, — честно выдохнул он, усталость зазвенела в голосе. — Ни в чём не уверен. Но… — он тяжело вздохнул, голос чуть дрогнул. — Но я знаю, что назад дороги нет. И если я остановлюсь — нас догонят, Кира. И убьют. Или хуже.

Она закрыла глаза, опустила голову. Мысль словно застряла внутри, не давая дышать: «Хуже…».

Владимир повернулся к ней полностью, упёрся обеими ладонями в борт ладьи, наклонился так, чтобы оказаться на уровне Братислава.

— Он спит? — спросил Владимир, наклоняясь ближе, всматриваясь в лицо сына.

— Почти, — прошептала Кира, медленно покачивая Братислава. — Качка его убаюкала.

— Хорошо, — сказал он, голос стал мягче.

Варяг со шрамом, сидящий ближе к носу, обернулся, прищурился.

— Эй, князь! Если твоему мальцу надо — скажи. В трюме тепло, постелим ему там.

Кира резко подняла голову, рука тут же легла на спину Братислава.

— Нет, — коротко бросила она, взгляд острый, не терпящий возражений. — Он остаётся со мной.

Варяг поднял брови, хмыкнул, будто не ожидал такой прыти.

— Как хочешь, — сказал он, — только трюм теплее.

Владимир посмотрел на Киру, сдвинул брови.

— Может, правда… — начал он, но она перебила, не дав договорить.

— Нет, — твёрдо сказала она, пальцы вцепились в плащ. — Он здесь. Со мной. Я не… я не отпущу его никуда.

— Ладно, — поднял Владимир ладони, уступая, голос стал тише. — Как скажешь.

Кира выдохнула, воздух вышел резко, почти со стоном.

— Владимир, а если мы не доберёмся?

Он снова посмотрел на юг, к линии, где туман смешивался с горизонтом. Плечи его напряглись, пальцы побелели, крепко вцепились в край борта.

— Тогда… — Владимир говорил медленно, с каждой паузой будто взвешивал, что оставить внутри, а что — выпустить наружу. — Тогда это уже не важно. Потому что мы сделали всё, что могли.

Кира уставилась на него, губы побелели.

— Ты правда так думаешь?

— Нет, — он чуть усмехнулся, в уголках глаз собрались морщины. — Но так проще идти вперёд.

Ветер рванул сильнее, лодка качнулась так, что вода хлестнула по борту серебристой дугой, холод забрался под одежду.

Кира сжалась, спрятала подбородок за край плаща.

— Я… я не знаю, куда мы плывём, — выдохнула она. — Я не знаю, что будет. Я не знаю, кто нас ждёт. Я… ничего не знаю.

— Зато я знаю, — сказал Владимир просто, без лишних слов. — Дальше будет кровь. Много крови. И нам придётся пройти через это.

Она подняла взгляд, глаза блестели от ветра и усталости.

— Вместе?

Владимир смотрел на неё долго, потом на сына, потом снова туда, где вода встречалась с серым небом.

— Да. Вместе.

Ладья повернула нос к югу, весла забили ровно, тяжело — шум вёсел слился с дыханием людей. Берег медленно исчезал, растворяясь в тумане — сначала деревья, потом пятна земли, потом совсем ничего.

Владимир больше не оборачивался, взгляд врос в горизонт, в новую дорогу.

Кира смотрела назад до самого конца, пока на сером горизонте не осталось даже тени.

Когда Новгород исчез совсем, она шепнула — устало, как выдох:

— Всё. Нет больше Новгорода.

Владимир кивнул, морщины на лбу углубились.

— Да. Теперь — юг.

Сзади гребцы закричали, как по команде, голосами глухими, чужими. Ладья рванулась вперёд, словно и правда река толкала её сама, не спрашивая никого.

Кира почувствовала: это не просто уход. Это конец. И начало — тоже. Всё впереди будет резким, тяжёлым, кровавым.

Но ладья шла вперёд. Возвращения уже не было.