Глава 59. Через потайную дверь

Владимир крепко сжимал морду жеребца, большим пальцем прижимал к влажной, дрожащей ноздре — чтобы животное не выдало их случайным громким фырканьем. Конь под ним тяжело переминался, тёплое дыхание вырывалось облачками, но всё же терпел. От напряжения у Владимира сводило руку, но он не отпускал.

Рядом варяг склонился к уху, голос его был глухой, срывающийся на шёпот, но в нём слышалась тревога:

— Он неспокоен, княже… Может, возьмём другого? — губы варяга едва шевелились, лицо под капюшоном сливалось с ночной тенью.

Владимир резко дёрнул подбородком в сторону, не глядя на собеседника.

— Нет. Этот не подведёт. Он просто зябнет, вот и всё.

Варяг присел у ног коня, пальцы неуверенно пробежали по ремням подпруги, проверяя каждую пряжку; натянул на лоб сырой капюшон, словно желая скрыться от ночи. Над головой не было ни звезды, ни месяца — лишь густые, грязно-серые тени давили со всех сторон.

— Второго веди, — скомандовал Владимир, чуть опуская голос, но в интонации звучала привычная твёрдость. — По одному выводи. За хвост держи — не пускай шаркать.

Варяг кивнул, звук его ответа едва долетел до уха:

— Держу, княже…

Конь исчез в темноте, шаги его были осторожны, почти неслышны — копыта вязли в талой, промёрзшей земле, с которой уже взялась тонкая ледяная корка. Влажный, тяжёлый запах конюшни смешивался с пряным дыханием земли, прохладой, от которой ломило пальцы.

Владимир выдохнул через зубы и повернулся к покосившейся двери конюшни, плечи его были напряжены, а в воздухе застрял ледяной пар.

— Следующего веди. Только не этого рыжего, чёрт… он храпит как медведь, — пробормотал Владимир. Голос его звучал хрипло, но в нём чувствовалась стальная решимость, губы сжались в полоску.

Варяг бросил взгляд на коней, лицо у него потемнело, скулы напряжённо задвигались.

— Кого брать? — спросил он, сдержанно, почти шёпотом.

— Серого. Вон того. Он спокойный, не спугнёт никого, — Владимир не отводил взгляда от темнеющей груды тел животных у ограды.

Варяг двинулся к серому жеребцу, тот почти сразу вздрогнул, втянул воздух, а потом неожиданно громко фыркнул, сорвав тишину вокруг. Звук разошёлся по двору, ударил по ушам. Оба мужчины застыли на месте, дыхание стало рваным. Владимир резко подался вперёд, напрягся всем телом.

Наверху, в тереме, не послышалось ни звука. Не скрипнула лестница, не заскрипели половицы, никто не крикнул — ни голосов, ни шагов. Лишь слабо тлела лучина, и эта ночь казалась глухой.

— Глуши его, — прошипел Владимир. — Рукой вот так… — Он показал короткое, отточенное движение, как плотно зажать морду, чтобы не вырвалось ни звука. — Вот и всё.

— Я стараюсь, княже, — сдержанно проворчал варяг, запуская ладонь в густую гриву. — Он горячий, не слушается.

— Если нас услышат — мы все трупы. Успокой его. — Голос Владимира стал ещё ниже, в нём появилось металлическое напряжение, он не отрывал взгляда от серой тени жеребца.

Пока варяг уводил второго коня, Владимир быстро оглянулся на терем. В единственном окошке ещё плясал тусклый огонёк, едва заметная полоска света дрожала на стене — там, за столом, откинувшись на лавки, спали вповалку пьяные стражники, забывшие потушить лучину.

«Спите, гады, — пронеслось у Владимира. — Только бы не дёрнулись».

Третий конь вышел из загона мягко, копыта едва шуршали по обледенелой земле. Четвёртый последовал за ним, склонив морду, покорно ступая за варягом. Когда вывели пятого, тот громко фыркнул, и Владимир резко щёлкнул пальцами, лицо его исказилось.

— Уведи! Быстро! — прошептал он, голос стал колючим, полным тревоги.

Варяг молча метнулся в тень, накрыл морду коня своим плащом, зажал ему челюсть — шум стих, остался только тяжёлый пар, поднимавшийся от коней.

С двора донёсся приглушённый топот: ещё двое варягов подошли ближе, их шаги были короткими, осторожными.

— Княже, — один наклонился, его слова почти не были слышны. — Княгиня уже в подклете. С ребёнком. Ждёт тебя.

— Я знаю. Сейчас буду, — коротко ответил Владимир, голос его остался твёрдым, но будто стиснутым, взгляд метнулся в сторону терема.

— Она… — Варяг смущённо дёрнул плечом, скривился. — Просила, чтоб ты не шумел.

Владимир зло выдохнул сквозь зубы, тихо выругался, но на лице не появилось ни раздражения, ни злости — лишь усталость и сдержанное напряжение.

— Передай ей… — начал Владимир, но осёкся, мотнув головой. — Ничего не передавай. Я сам скажу, — голос его был хриплым, словно с каждым словом уходила сила.

Он шагнул к подклёту, плечи расправил, но в движениях чувствовалась усталость. Прошёл через двор, где холодная тьма будто сгустилась вокруг, и толкнул люк — тот был приоткрыт, совсем чуть, как всегда делала Кира: осторожно, будто боясь потревожить воздух. Деревянная крышка скрипнула, и Владимир, задержав дыхание, спустился по узким ступеням вниз.

В подклёте пахло землёй, сырой глиной и кисловатой одеждой; запах молока смешивался с прохладой — где-то капала вода, лучина почти догорела, кидая длинные тени по стенам.

Кира сидела на низкой скамье, держа Братислава на руках. Мальчик прижимался к ней, зажмурившись, лениво тянул в рот край её плаща, щёки его были покрасневшими от сна. Рядом ютились две служанки — тихие, неприметные, лица их казались пустыми, в глазах прятался тусклый страх, будто жизнь из них уже выжата.

Кира вскинула голову, её взгляд остановился на Владимире, будто он нарушил некую границу.

— Всё?

— Почти, — ответил Владимир, шагнул ближе, оперся рукой о стену. — Остался один конь. Мой. И ваш.

— Мой тихий?

— Тише тебя, — бросил он, голос его на миг стал почти мягким, но твёрдость не исчезла.

— Это хорошо, — кивнула она коротко, снова глядя на сына.

Одна из служанок вдруг всхлипнула, придвинулась ближе к стене. Голос у неё дрожал:

— Князь… там наверху… кто-то топал, — она сжала ладони, губы побелели от страха.

— Они всегда топают, — отозвался Владимир, бросая взгляд наверх, где в темноте угадывались перекрытия. — Пьяные как свиньи. Ты, главное, рот закрой и не слушай ничего.

Служанка быстро кивнула, зубами впилась в губу, плечи её сотрясались от напряжения.

Кира не сводила с Владимира глаз, её взгляд был пристальным, будто хотела увидеть больше, чем он мог сказать.

— Ты уверен, что северная калитка открыта?

— Открыта. Я проверил. Дважды, — ответил Владимир спокойно, взгляд у него был прямой, в голосе не дрогнуло ни одной ноты.

— Они могут передумать, — бросила Кира, пристально глядя ему в глаза. — Если кто-нибудь из них допьётся и вспомнит, что ему дали серебро…

— Тогда мне придётся выбить ему мозги, — Владимир ответил хрипло, почти не изменив интонации. — Но не думаю, что придётся. Серебро есть серебро. Они, может, и боятся Ярополка, но нищеты боятся куда сильнее.

Кира прижала сына крепче, движения её были резкими, почти нервными. Мальчик заскулил во сне, но быстро затих.

— Он уснул, — сказала она негромко, и на мгновение в голосе прозвучала усталость, даже что-то материнское, очень земное.

— Хорошо. Пусть спит, — сказал Владимир, внимательно следя за ней. — Нам путь долгий.

Вдруг сверху раздались тяжёлые шаги, деревянные перекрытия затряслись. Слышно было — двое или трое. Звук был вязкий, давящий, как всё это ночное напряжение.

Служанки пригнулись к стене, будто хотели вжаться в саму кладку. Кира осталась совершенно неподвижной, только взгляд её стал острым, холодным. Владимир поднял ладонь — быстрый, беззвучный жест, требующий абсолютной тишины.

Шаги замедлились, поскрипели в стороне, потом затихли.

Тишина вернулась, вязкая, густая, словно в подклёте стало ещё темнее. Кира наклонилась к Владимиру, едва разжимая губы:

— Я ненавижу этот дом, — прошептала она. В голосе её жгло что-то острое, злое.

— Я тоже, — коротко сказал Владимир, даже не глядя на неё. — Сейчас уйдём.

— Если нас поймают… — начала она, голос срывался, дрожал, будто в нём застряло что-то не сказанное.

— Не поймают, — перебил он, спокойно, но с такой твёрдостью, что она невольно замолчала.

— Если всё-таки поймают… — Кира не отводила взгляда, её глаза были острыми, будто искали у него на лице хоть малейшее сомнение.

— Кира, — Владимир шагнул ближе, положил ладонь ей на плечо, чуть сжал, чтобы ощутила тепло. — Я сказал: не поймают. Я своих людей знаю. Те, кто должен молчать — молчат. Те, кто не молчат — пьяны. Те, кто трезвы — боятся.

Она задержала взгляд на его руке, потом кивнула коротко, будто окончательно решилась.

— Ладно. Как мы идём? — Кира посмотрела на Владимира, её голос звучал ровно, будто она не позволяла себе ни капли страха.

— Сначала ты, — ответил он, взгляд его стал жёстче. — Ты и служанки впереди. Я за вами. Варяги с двух сторон. Сына держи крепче, дорога скользкая. Не оступись.

— А если он проснётся? — она бросила короткий тревожный взгляд на мальчика, сжав того сильнее.

— Пусть проснётся, — Владимир ответил, глядя куда-то в сторону. — Лишь бы не закричал.

— Он не закричит просто так, — Кира почти не сомневалась, голос её стал жёстким, уверенным.

— Я знаю.

Он ненадолго замолчал, потом, не глядя ей в лицо, тихо добавил:

— Он в тебя.

Кира коротко, безрадостно усмехнулась, уголки губ едва дрогнули:

— Значит, нам повезло.

Владимир шагнул к лестнице, бросил через плечо:

— Пора. Я сейчас выведу последнего коня. Вы стойте у стены, ждите, пока не махну. Тихо, как мыши. Если кто-то из стражи вдруг кашлянет — я горло вырву.

Служанка вздрогнула, тихо пискнула, торопливо прижав руки к груди.

— Не ей, — бросил Владимир, оборачиваясь через плечо. — Тому, кто посмеет подать голос.

Он исчез в темноте, шаги его стихли почти сразу.

Кира медленно поднялась, тяжело привставая с места. Одной рукой она прижала к себе сына, другой — ухватила ремень мешка, бросила взгляд на служанок. Те уже возились со своими узлами, руки у них дрожали.

— Пойдём, — скомандовала Кира, и голос её не терпел возражений. — Быстро.

Они выбрались из подклёта, шаги их были неслышны на камне. Тень двора накрыла их сразу, воздух казался ледяным, пахло ночью и дымом.

Небо висело низко, будто чёрная заслона, ветер где-то далеко свистел по щелям терема. Всё вокруг было мёртво тихо: ни огня, ни разговора. Только в одном окне чуть тлела красная точка углей — словно глаз сторожа, который вот-вот сомкнётся.

У задних ворот варяги уже ждали. Держали коней крепко, морды прижимали к груди, чтобы те не фыркнули. Один шептал что-то на ухо жеребцу, другой сжимал поводья так, что суставы побелели.

— Княгиня, — один из варягов склонился ближе, голос его был едва слышен в сыром воздухе. — Ваш конь вот здесь. Осторожнее, он высокий, ступень у него длинная.

— Я справлюсь, — коротко бросила Кира, перехватила поводья и сдвинула подол плаща. — Держите его крепче.

Варяги помогли удержать животное, Кира, не теряя ни секунды, ловко забралась в седло, держа Братислава на руках. Мальчик во сне шевельнулся, щёки его уткнулись в ворсистую ткань, губы раскрылись, но он не заплакал.

— Тише, Братечка… тише, — шептала она ему прямо в волосы, обнимая так, что его лицо почти исчезло у неё под плащом. Голос её стал необычайно мягким, дрожащим от усталости и страха.

Тень за спиной сгустилась, и Владимир шагнул на двор, ведя за собой крупного, лоснящегося жеребца. Его лицо было выцветшим от напряжения, скулы ввалились, в глазах горел острый, колючий свет. Весь он казался собранным, как стальная пружина.

— Все готовы?

— Готовы, княже, — ответили варяги, их слова слились с дыханием ночи, словно эхо.

Владимир перевёл взгляд на Киру, задержал на ней глаза дольше обычного.

— Ты готова?

— Да, — ответила она спокойно, ни разу не дрогнув, прижимая ребёнка к себе крепче.

Он подошёл ближе, движение было уверенным и резким, опустил ладонь на её колено — сжал чуть, чтобы ощутила его тепло. Пальцы коротко задержались, потом отпустили. Их взгляды встретились в тусклом полусвете — острые, напряжённые, и в то же время упрямо спокойные. Между ними промелькнуло что-то тяжёлое, невыразимое словами: прощание без жестов, без речи, просто в дыхании и взгляде.

Владимир поднял руку, медленно, но точно — подал знак.

Варяги тут же зашевелились, двое подхватили тяжёлые створки задних ворот, отогнули их внутрь. Доски заскрипели, но скрип был приглушён ночной сыростью, словно дерево боялось привлечь внимание.

— Пошли, — сказал Владимир, голос его прозвучал низко и твёрдо, без малейшей дрожи.

Кира подалась вперёд, пятками легко подтолкнула коня. Тот шагнул в ночь, унося её и Братислава в вязкую темноту двора. За нею двинулись служанки, держа узлы на согнутых руках. Варяги прошли следом, пригибаясь под ветром, затаив дыхание. Последним, широкой тенью, замыкал шествие Владимир — его шаги были широкими, тяжёлыми, будто он подталкивал всех к исходу.

Они выехали за стену, конские копыта мягко дробили землю, оставляя только тёмные вмятины на влажном грунте. Владимир обернулся, задержал взгляд на чёрной громаде терема, где ещё тлела искра в единственном окне.

— Гори ты пропадом, — выдохнул он тихо, не ожидая ответа.

Ветер усилился, ночь сгустилась, и маленькая вереница затерялась в тени леса, растворяясь в сыром, холодном мраке.

Тропа сразу пошла вниз, утопая в вязкой грязи, где колёса и копыта когда-то выбили глубокие рытвины. Теперь эти колеи были наполнены ледяной водой, в которой отражались тусклые лоскуты неба, скрытого тяжелыми тучами.

Лес давил со всех сторон — угрюмые, обросшие лишайником чёрные стволы слипались в стену, сырой мох и мокрая хвоя тянулись к земле, а низкие, спутанные ветки цеплялись за плащи, словно пытались удержать путников. В воздухе пахло гнилью, сыростью и ещё чем-то пронзительно острым, будто притаённым страхом.

Конь Киры неожиданно оступился на скользком глиняном склоне, всхрапнул глухо, мотнул головой. Кира судорожно перехватила поводья одной рукой, а другой крепко прижала к себе Братислава. Мальчик не проснулся — он только вздрогнул, его тёплое дыхание обожгло ей шею сквозь ворот плаща.

— Тише… тише… — прошептала она, чувствуя, как ребёнок вздрогнул во сне, её голос был мягким, но напряжённым.

Владимир, едущий впереди, обернулся через плечо.

— Ты держишься?

— Держусь, — Кира коротко ответила. — Просто темно.

— Лучше темно. Нас так не видно, — сказал он, его голос был ровным.

Варяг справа тихо хмыкнул.

— Видно-то не видно… но слышно, княже… эта жижа чавкает громко, — пробормотал он, его голос был лёгким, но тревожным.

— Хочешь идти пешком? — Владимир бросил. — Тихо будет.

— Не-не… — Варяг натянул повод. — Я так, сказал.

Кира дышала часто и неровно, в горле першило от сырого воздуха, и каждый вдох отдавался короткой болью где-то под рёбрами. Плащ её промок снизу до самой подкладки, ткань тяжело прилипала к икрам, холодная грязь проникала в сапоги и впитывалась в чулки.

Ноги коченели от холода, пальцы уже почти не слушались, казалось — стужа вползла глубоко, до самых костей, превратила ступни в деревяшки. Каждый шаг коня отзывался тупой, глухой болью, ледяная вода плескалась где-то под ногами, за шиворот затекала дрожь.

Щёки горели, а во рту оставался металлический привкус усталости и страха.

— Владимир… — Она догнала его на шаг. — Мы долго так?

— Пока тропа не уйдёт в овраг. Там легче, — ответил он, его голос был твёрдым.

— А болотина?

— Обойдём, — сказал он, его голос был ровным.

— Ты уверен, что знаешь путь?

Он зло усмехнулся, но без веселья.

— А ты хочешь сейчас вслух это обсуждать? При всех?

— Я спрашиваю. Мне нужно понимать.

— Да, знаю. Я ходил тут с отцом. Я помню, — ответил он, его голос был твёрдым.

Варяг слева пробурчал:

— Надеюсь, помнишь лучше, чем дорогу к Чернигову… — его голос был тихим, но насмешливым.

— Замолчи, — Владимиров голос стал жёстким. — Там была другая ситуация.

— Да я не спорю… просто… темно тут. И тихо как-то… не нравится, — пробормотал варяг, его лицо напряглось.

— Тишина — это хорошо. Значит, никто не идёт следом.

Кира судорожно сжала поводья, ногти впились в кожу, будто только так она могла удержаться на этом скользком, зыбком краю между дорогой и пропастью леса. Взгляд вырвался из-под капюшона и метнулся назад — за ними раскинулась безжизненная стена чёрных, глухих стволов. Там не было ни огня, ни слабого огонька, ни отблеска фонаря, ни человеческого голоса, ни крика, ни даже случайного шороха — только плотная, вязкая тьма, в которой терялись и звук, и время.

Пустота за спиной давила гораздо сильнее, чем любой преследователь; от этой тишины в висках начинал гудеть страх, от которого хотелось закричать, но голос застревал в горле.

«Сейчас что-то выйдет из темноты».

— Они не проснутся? — спросила она едва слышно. — Те, в тереме.

Владимир ответил сразу, не думая.

— Проснутся.

— И что… — начала она, её голос дрожал.

— Но поздно. Мы будем далеко.

Он слегка повернул голову.

— Ты боишься?

Кира коротко усмехнулась.

— Нет. Я просто… злость чувствую. Слишком много злости.

Он кивнул, будто это был самый нормальный ответ.

— Злость — нормально. Главное — не шуметь.

Братислав шевельнулся у неё на руках, слабый, как птенец, тихо пискнул — прерывисто, жалобно, так, что это почти не было похоже на человеческий звук. Кира сразу наклонилась ниже, прижалась щекой к его лбу, ощутила тёплое дыхание — быстрое, сбивчивое, будто и ему снился тот же холодный, беззвучный лес.

Она поправила плащ, стараясь укутать мальчика ещё плотнее, заслонить его от ветра и от сырости. Сердце билось где-то высоко в груди, глухо, будто ей тоже было не по себе от этой ночи и чужого леса.

— Всё хорошо… тихо… мы едем… — прошептала она, её голос был мягким.

Варяг, идущий сзади, пробормотал:

— Ему холодно, княгиня. Могу дать свой плащ…

— Нет. Он проснётся, если менять. Пусть так.

Владимир резко осадил коня и вскинул руку, подавая знак — не резкий, но властный, такой, которому нельзя было ослушаться даже в темноте.

Все в колонне остановились почти одновременно: лошади всхрапнули, земля под копытами захлюпала, наступила вязкая, давящая тишина. Только ветер возился где-то высоко в ветвях, а внизу слышалось, как с веток капает тяжёлая вода.

В лесу впереди что-то сухо хрустнуло — один раз, будто ветка под чужой ногой. Потом звук повторился, тише, но ближе, разорвал мгновенную тишину, как удар топора.

Кира застыла, рот приоткрылся сам собой, дыхание перехватило, а внутри всё сжалось, будто кто-то схватил за грудь ледяной рукой.

Варяг, ехавший впереди, наклонился и прошептал так тихо, что голос едва пронёсся над сырым воздухом:

— Лось?

Владимир качнул головой.

— Нет. Лось идёт иначе.

— Тогда кто?

Хруст повторился — дальше, глубже в чащу, потом стих.

— Это не люди. Люди не наступают так тяжело. Едем.

Он тронул коня вперёд, но голос стал тише, тянущимся.

— Быстрее. Пока рассвет не начал светить, — сказал он, его голос был твёрдым.

Кира смотрела на его спину и чувствовала, как холод разъедает грудь изнутри.

«Это изгнание».

Владимир снова обернулся.

— Ты не замёрзла?

— Замёрзла.

— Потерпи. Через полверсты будет просека. Там легче.

— А потом?

— Потом болото. Потом лес. Потом ещё лес. Потом день.

— Владимир… — начала она, её голос дрожал.

— Что?

— Мы успеем?

Он вздохнул резко, как будто сдерживал раздражение.

— Кира. Если ты хочешь, чтобы я тебе врал — я могу. Но не буду.

— Мы можем успеть. Если никто не догадается раньше утра. Если поверят, что я напился и сплю. Если стража на южных воротах не сменилась. И…

— И?

— И если Бог не против. Поняла?

— Поняла.

Один из варягов впереди поднял руку.

— Княже, тропа влево уходит.

— Нет. Это старая. Нам прямо. Там, где ель сломана.

— Ага… вижу, — кивнул варяг.

— И не шумите!

Колонна осторожно тронулась вперёд, лошади неохотно ступали в промёрзшую воду, каждый шаг отдавался глухим всплеском. Люди двигались медленно, будто не могли разогнать напряжение, оставшееся после хруста в лесу.

Темнота вокруг уже не казалась абсолютно чёрной — где-то между стволами проступали тусклые просветы, как если бы сама ночь вдруг начала сдавать позиции. Воздух стал чуть светлее, но не теплее; над верхушками сосен появлялась полоска пепельного света.

Рассвет подбирался неожиданно быстро, серым и недоверчивым, размывал очертания деревьев и тени под копытами. Всё вокруг теряло резкость — тропа, лошади, сами люди, словно лес медлил отпускать их, даже когда день уже начинал свое глухое наступление.

— Нам надо спрятаться, пока свет не упал на дорогу. Лес нас прикроет.

— А если нас ищут?

— Ищут. Уже ищут.

— Ты уверен?

— Да. Когда я выводил последнего коня — один из стражников шевельнулся. Я видел.

Кира выдохнула.

— Почему ты мне не сказал?

— А что бы это изменило? Ты бы начала дышать громче.

— Я дышу нормально.

— Сейчас — да. Тогда — нет.

Кира нарочно сбавила шаг, чуть замедлила коня — будто хотела раствориться среди мокрых веток, спрятаться в тени от усталых взглядов впереди. Её губы побелели, лицо стало сосредоточенным, она глядела вниз, на поводья, только чтобы не встретиться глазами ни с кем.

Позади остался отрывистый хруст и ночная вязкая темнота; теперь же лес начал заметно редеть. Стволы становились всё реже, ветви не так цеплялись за плащи, и даже сырой мох под копытами казался светлее. Между деревьями прорезался бледный, тревожный свет — не настоящий день, а какая-то полумёртвая заря, стелющаяся по холодной земле.

Холод не отступал, наоборот — пробирал сильнее, словно свет не грел, а наоборот, вытягивал тепло из костей. Кира прижала Братислава крепче, мальчик еле слышно сопел у неё на плече, его дыхание стало чуть заметнее на морозном воздухе.

Владимир впереди резко поднял руку, не оборачиваясь — и движение прокатилось по колонне, будто щелчок кнута. Лошади послушно замедлились, кто-то тихо кашлянул, но все мгновенно замолкли, глядя вперёд.

— Остановка.

Все замерли.

— Здесь тропа уходит в болото. Срежем справа. Но тихо. Там кочки плавают. Если кто-то свалится — орать не смейте, вытаскиваем молча.

— Поняли, княже.

Кира надеялась, что её голос не дрогнет.

— Я смогу… я справлюсь?

Владимир посмотрел на неё дольше, чем нужно.

— Ты справишься. Потому что у тебя нет выбора.

Кира коротко кивнула, даже не пытаясь подобрать слова — движения становились механическими, как у куклы. Пальцы дрожали, но она крепче сжала поводья, почти до боли.

Отряд двинулся дальше, ещё осторожнее, шаг за шагом, будто каждый боялся сделать лишний звук. Лошади ступали неохотно, прядали ушами, старались обойти самые глубокие лужи, но тропа вновь стала тяжёлой — под ногами то и дело захлюпывала глина.

Конь Киры дважды оступился на скользком спуске, мотнул головой, громко всхрапнул. В третий раз переднее копыто внезапно провалилось так глубоко, что животное едва не рухнуло — слякоть засосала ногу почти до груди, грязь булькнула.

Кира резко перехватила поводья, всей тяжестью тела потянула коня на себя, почувствовала, как под пальцами натянулась мокрая кожа ремней. Братислав за её спиной резко вскрикнул, тонко, испуганно, его маленькие руки вцепились в её плащ. Она тут же прижала его крепче, пытаясь успокоить.

— Тихо!

— Я держу его!

— Не кричи!

— Я не… я просто… — начала она, её голос дрожал.

— Держи крепче. Это болото. Оно живое.

Кира стиснула зубы так сильно, что в висках запульсировала боль, и глядела перед собой, ни на что не отвлекаясь, лишь бы не поддаться панике. Сердце било тяжело, почти оглушающе, но она держала Братислава крепко, не позволяя себе ни одной лишней слабости.

Отряд медленно, осторожно, по одному прошёл через вязкую топь, лошади шлёпали копытами, иногда всхрапывали от натуги, кто-то едва слышно выругался, когда слякоть засосала сапог. Никто не говорил, даже взглядов почти не бросали друг на друга — все были заняты только этим бесконечно долгим переходом.

Когда опасное место осталось позади, лес снова сомкнулся вокруг — темнее, плотнее, почти как в начале пути. Чёрные стволы стояли ближе, густые ветви сплетались над головой, пахло сырой корой и старой хвоей. Тропа стала чуть суше, но всё равно норовила увезти в сторону.

Только здесь, в этой мрачной тени, Владимир позволил себе выдохнуть чуть спокойнее — его плечи, доселе напряжённые, едва заметно расслабились. Он обернулся, быстро оглядел отряд, взгляд задержался на Кире и Братиславе, но ничего не сказал.

— Всё. Теперь нас точно не видно. Можем ехать быстрее.

Кира подняла взгляд на него.

— Мы… уже ушли?

— Да.

Он перевёл дыхание, впервые за ночь — ровно.

— Город нас не догонит. Мы исчезли.

Кира прижала Братислава к себе так, будто могла заслонить его не только от ветра и холода, но и от всей этой сырой, чужой тьмы. Щекой коснулась его волос, услышала, как он сопит — чуть громче, чем раньше, но уже спокойнее, будто снова провалился в сон. Её руки дрожали, но она не отпускала сына ни на миг.

Варяг, ехавший рядом, скользнул взглядом по их паре, губы его дёрнулись в короткой усмешке. Улыбка вышла резкой, почти грубой, будто он хотел что-то сказать, но передумал и просто покачал головой. Его плечи были напряжены, борода сбилась в ком, на бронзе потемнели капли дождя, но в глазах сверкнуло что-то живое — словно упрёк и сочувствие сплелись в один миг.

— Княже… вот честно… я думал, нас порубят ещё у ворот.

— Я тоже думал. Но нам повезло.

— А дальше?

Владимир на мгновение замолчал.

— Дальше… будем жить. Как получится, — ответил он, его голос был тихим, но твёрдым.

Кира не удержалась.

— Это и есть наше изгнание?

— Да. Изгнание. В своей земле.

Кира кивнула в ответ на эту усмешку — коротко, почти незаметно, хотя варяг даже не смотрел в её сторону. Плечи её всё ещё были напряжены, но внутри что-то сдвинулось, словно стало легче дышать под этим влажным, тяжёлым плащом.

Бледный рассвет наконец прорезал тьму — не резким светом, а разлитой, тягучей серостью. Лес изменился, стал менее враждебным: стволы казались теперь тоньше, расстояния между деревьями шире, вся тьма растекалась и уступала место утреннему холодному воздуху.

Они ехали дальше, не ускоряясь, шаг за шагом, будто растворяясь в этом почти прозрачном свете. Лошади двигались ровно, дыхание было слышно над сырыми кронами — как будто всё вокруг стало легче, но тишина всё равно оставалась прежней, вязкой, пропитанной холодом.

За их спинами город уже начинал просыпаться: где-то далеко, в той стороне, откуда они пришли, раздавались глухие отголоски жизни, тяжёлые удары железа, далёкий звон.