Глава 65. Чужой наследник

Крик рассёк ночную тишину лагеря, словно остриё, высекая дрожь в чёрных палатках, сливаясь с порывами ледяного ветра.

Шатёр Олювы трясся, будто его сжимали гигантские невидимые ладони: холст дрожал на подпорках, скрипели верёвки, и сквозь ткань пробивались судорожные, рваные вопли — сиплые, с хрипотцой, на варяжском наречии, в котором угадывалась и боль, и отчаяние, и злость. Толпа мужчин, молодых и старых, кучковалась у входа, не решаясь приблизиться вплотную: каждый боялся не только крови, но и проклятия, висящего над этой ночью. Повитуха с плечами, как у старого солдата, седые косы стянуты узлом, стояла, расставив руки, будто готовая отбивать напор, и молчаливо буравила каждого взглядами — впустить могла только тех, кто нужен для дела.

Кира замерла рядом, едва дыша. Два шага до входа, но каждый казался пропастью. Она вцепилась пальцами в край полога, ткань под её руками натянулась, побелели костяшки, ногти врезались в ткань. Воздух вокруг был густым, пахло дымом, мокрой землёй, кислым потом и страхом.

Изнутри донеслось протяжное, животное рычание — будто зверь, загнанный в угол, звал на помощь или проклинал саму судьбу.

— А-а-а-а! Hel...! Helvete!

— Пустите, — тихо сказала Кира.

Повитуха скосила на неё тяжёлый взгляд.

— Некуда вам тут, княгиня. Тут и так людей хватает. Идите к своим.

— Там рожает жена князя, — сказала Кира ровно. — Я тоже жена князя.

— Жена-то жена, — буркнула повитуха. — Да только пользы от вас… вы в травах да в книгах. Тут кровь да кости, тут не книжки.

Внутри снова заорали, уже две голоса — Олюва и другая, молодая.

— Пустите, — повторила Кира чуть громче. — Я умею помогать. Я кровь видела не меньше вашего.

За спиной кто-то шепнул.

— Пусть идёт. Если что две головы лучше.

Повитуха сплюнула в сторону, отшатнула полог.

— Ладно. Только под ногами не путайтесь. И чтоб не пищать.

Кира шагнула внутрь, плотно притягивая за собой полог, и тут же в лицо ударило раскалённое дыхание палатки. Жара обжигала, влажный пот мгновенно выступил на лбу и в подмышках. Коптящая лучина низко нависала над входом, отбрасывая на стены причудливые, дёргающиеся тени, будто в шатре теснились не люди, а одержимые духи.

В глубине потрескивал очаг, багровые угли перебрасывали искры, освещая подвешенный над ними тяжёлый котёл. Туда клали травы, и с каждым новым вздохом в горле першило от пряного, резкого запаха — будто кто-то жёг полынь и острые семена. Поверх этого стоял удушливый дух пота, гари, крови и того особого, липкого страха, который висел над родами — страха потерять, страха не родить, страха увидеть мёртвого.

На низком ложе из старых овечьих шкур и рваных простыней лежала Олюва. Лицо блестело, словно намазанное жиром, волосы сбились в спутанные пряди, прилизались ко лбу, к вискам. Челюсти сжаты, так что скулы казались острыми, как лезвия, и вся она напряглась, выгнулась дугой, будто ждала удара. Ноги согнуты, ступни упёрты в край ложа, колени раскинуты — между ними темнело нечто живое, скользкое, залитое кровью, влажное в свете лучины.

Две повитухи склонились у её ног — их руки работали быстро, ловко, но движения были взволнованными, нервными. Одна поддерживала Олюву за бедро, другая вытирала ладонью лоб, нашёптывая что-то на ухо. Третья стояла у изголовья, торопливо разворачивала свёрток с чистыми тряпками, бросая в угол всё, что тут же покрывалось пятнами и становилось тяжёлым от крови.

— Vann! — прохрипела Олюва по-варяжски. — Vann! Faen ta deg!

— Воды ей! — выкрикнула одна повитуха. — Быстро!

Молодая девушка, не старше восемнадцати, рванула за ковшом, тот дрогнул в её руках, задел край котла, едва не опрокинув кипяток прямо на пол, — только брызги шлёпнулись на шкуру, подняв пар.

У неё тряслись пальцы, губы были прикушены, глаза расширены — она пыталась не смотреть на кровавую жижу у ног Олювы, а только на повитуху, которая глухо рявкнула:

— Осторожнее, живее, держи крепче.

Голос звучал хрипло, устало, но без злости — так лают, когда некогда объяснять.

Кира подошла ближе, едва не задевая ногой разбросанные тряпки. Воздух казался густым, липким, будто на вдохе попадал в горло тягучий дым. По ноге пробежал комок, то ли вода с пола, то ли кровь. На миг перед глазами всё поплыло: пятна на простынях, красные разводы на коже Олювы, бледные пальцы, цепляющиеся за всё, что под руку попадётся.

Всё внимание в шатре стянулось к низу ложа, к тому, что происходило между разведёнными коленями — всё было в движении, в тревожном шёпоте, в дрожащих руках.

— Что уже было? — спросила она тихо, глядя не на лица, а туда, где решается всё. — Воды отходили давно? Есть кровь сгустками?

Повитуха обернулась, зыркнула.

— Чего вы лезете? Вон… — она махнула рукой к голове Олювы. — Держите её, если хотите. Пусть не бьётся.

Олюва резко повернула голову, увидела Киру.

— Убери её! — прохрипела она, уже по-славянски, с варяжским акцентом, но вполне понятно. — Убери вон! Не хочу её! Пошла прочь!

Кира встретила этот взгляд спокойно.

— Я тебе не враг сейчас, — сказала она тихо. — Сейчас враг — кровь и слабость.

— Пошла! — Олюва попыталась дотянуться до неё рукой, но новую схватку поймало тело, и она выгнулась, завыла по-варяжски, слова уже смазались.

Повитуха рявкнула.

— Хватит! Будет вам тут ссориться! Княгиня, если пришли — помогайте. Нет — вон.

Кира кивнула.

— Давайте видеть, что к чему, — она подошла к Олюве с другого края, к её плечам, положила ладонь на горячий лоб. — Дыши. Как можешь. Вдох — выдох. Не держи всё внутрь, хуже будет.

— Не трогай меня… — прошипела Олюва, но отвернуться не смогла, тело снова сжало.

— Уже поздно выбирать, кто трогает, — спокойно сказала Кира. — Ты рожать хочешь живой или красивой?

Одна из повитух хмыкнула.

— Слова у вас странные, — пробормотала она. — Но дело говорит. Жён у князя много будет — а живая одна нужна.

Схватка налетела внезапно, как зимний шквал, — живот Олювы вздрогнул, натянулся, спина выгнулась в дугу, пятки врезались в постель. Она заорала, не удержавшись — крик был долгим, трескучим, словно кто-то выдавливал его изнутри раскалёнными руками. У Киры внутри будто что-то оборвалось — страх, сочувствие, старая боль, всё перемешалось в одно, но она не дрогнула.

Кира шагнула ближе, наклонилась, обхватила Олюву за плечи. Сквозь сорочку чувствовалось, как тело под ладонями дрожит, сжимается в попытке выдержать волну. Она стиснула пальцы крепче, вложила в них всю свою решимость, всё то спокойствие, на которое только была способна. Тяжесть её рук была устойчива, будто у корней дерева — держала Олюву, не давая сорваться, не давая утонуть в боли.

— Дыши, держись, — выдохнула Кира почти шёпотом, наклоняясь к самому уху, и слова растворились в гуле, в паре, в горячем, пропитанном страданием воздухе.

Вокруг мелькали руки, летели тряпки, капала кровь. Олюва скрипела зубами, выгибалась, но Кира не отпускала, удерживала, как якорь на самом дне разбушевавшегося моря.

— Тяни, тяни… — приговаривала старшая повитуха. — Ножками упирайся. Вот так. Не зажимайся.

Кровь лилась непрерывно, густая, вязкая, почти чёрная при этом свете. Она пропитывала старые тряпки, стекала по внутренней стороне бёдер Олювы, цеплялась за ноги, окрашивала каждый клочок ткани, до которого дотягивалась. Носки были мокрыми, пятна тянулись до самых щиколоток, в углу скапливались грязные свёртки, уже не пригодные ни к чему, кроме как выбросить за палатку.

Кира замерла, на миг оторопев от этого вида: «Слишком много, слишком…» Воздух стал тяжелее, грудь сжалась — пахло железом и чем-то прелым. Повитуха у ног Олювы стиснула губы, вскинула подбородок, но пальцы её дрожали, когда она ловко, но торопливо нащупывала между ног что-то скользкое, выскальзывающее. Взгляд у неё стал резким, злым, как у зверя, загнанного в угол. Тишину снова разрезал хриплый голос:

— Тряпку! Ещё одну! Живей, — выкрикнула она, не оборачиваясь, и сразу другая девушка кинулась к свёртку, запнувшись о край котла.

Кира подалась вперёд, ладони всё ещё удерживали плечи Олювы, стараясь не замечать, как быстро растёт лужа на полу.

— Сколько уже так?

— Час, может, больше, — буркнула та. — То тише, то как сейчас. Крови много, да. Но дитя крупное. Не выберется просто так.

— У вас есть крапива сухая? Или кора дуба? — спросила Кира быстро.

— Что? — не поняла молодая.

— Травы, — пояснила Кира. — Которые в котле. Что там?

— Девясил, шиповник, зверобой… — начала перечислять повитуха. — Ещё что нашлось по дороге.

— Дуба нет? Крапивы?

— Дуб коры немного есть, — вмешалась та, что у очага. — В мешочке. Мы для отваров брали, для мужиков.

— Неси, — сказала Кира. — Сейчас.

Повитуха фыркнула, но пошла. Олюва, отдышавшись, прошипела.

— Ты, что задумала, а? Отравишь? Да? Чтоб… тебя одну он… держал?

Кира вздохнула.

— Я бы не пришла, если бы хотела, чтобы ты умерла. Сама подумай.

— Ты… меня не любишь, — выдавила Олюва. — Я вижу. Глазами.

— Я тебя и не должна любить, — спокойно ответила Кира. — Но я не хочу, чтобы твой ребёнок умер у меня на глазах. Этого я точно не выдержу.

Повитуха принесла мешочек, кинула Кире.

— Если знаешь, что делать — делай, — буркнула. — Только не мешай.

Кира разорвала рот мешочка, понюхала, кивнула.

— Ставь ещё воды, — сказала она. — Быстрее. И… — она взглянула на кровяные тряпки, — чистых тряпок ещё готовьте. И верёвку. Плотную, чистую.

— Зачем верёвка? — подозрительно спросила молодая.

— Перевяжем, — коротко ответила Кира. — Чтоб кровь лишняя не уходила.

— Она что, голову отсечь хочет? — пробормотала та.

— Пуповину, дурочка, — рявкнула старшая. — Делай, что говорят!

Кира пошла к очагу, насыпала горсть коры в кипяток, помешала деревянной ложкой. Голова гудела от криков Олювы. Внутри тоже что-то кричало: «Ты что делаешь? Ты её спасать идёшь? Ту, что забрала у тебя мужа? Что родит ему соперника твоему сыну?».

Она сжала зубы.

«Я не могу смотреть, как кто-то умирает вот так. Даже если…».

— Эй, — крикнула повитуха, — княгиня, не в ступор! Она опять орёт, как резаная!

Кира вернулась с ковшом.

— Это пока отвар, чтобы внутри не всё развалилось, — сказала она. — Остудим чуть. Держи её голову.

— Не буду пить! — Олюва резко дёрнулась, увидев ковш. — Не буду… ты… ты меня отравишь…

— Да сдохни тогда, — выдохнула одна из повитух, усталая до предела. — Тут все бегают, падают, а ей ещё выбирать. Пей, сказала! Или сама ухаживай за собой!

Кира села рядом, придержала голову Олювы.

— Слушай, — тихо сказала она, наклоняясь так, чтобы только она слышала. — Хочешь ты или нет, но сейчас только мы трое с тобой и с твоим ребёнком. Князя тут нет. Варягов тут нет. Есть только твоя матка, которая сейчас вывернется. Если ты чуть-чуть поможешь себе — будет шанс. Если нет — тебя просто унесут в снег. Всё.

Олюва смотрела на неё зло, но в этом взгляде на миг мелькнул страх, настоящий.

— Что там в ковше? — хрипло спросила она.

— Травы, чтобы кровь не бежала как река, — ответила Кира. — Я пила, когда сама… — она сглотнула, — когда мне было плохо.

— Ты выжила? — спросила Олюва, губы дернулись.

— Видишь.

Олюва закрыла глаза.

— Ладно. Дай. Только если умру — с собой заберу.

— Попробуй, — тихо сказала Кира.

Она поднесла ковш к губам Олювы. Та отпила, пролив половину на подбородок. Повитуха сразу приложила тряпку к её губам.

— Всё, хватит, — буркнула она. — Ей сейчас не пить — тянуть.

Схватка накатила снова. На этот раз тело Олювы вынесло звук, больше похожий на рычание.

— Тяни, тяни, — приговаривала старшая. — Вон уже головка показалась. Видишь? — она бросила взгляд на Киру. — Сильный будет. Как камень.

Крови меньше не стало, но в движениях повитух появилась собранность.

— Кира, иди сюда, — рявкнула старшая. — Вот сюда руку. Держи тряпку. Как скажу — жми.

Кира шагнула вперёд, обойдя повитух, не раздумывая — больше не существовало ни прошлых обид, ни тех слов, что были сказаны раньше. Только она, Олюва, тугой круг боли и крови. Всё остальное стерлось. Она стояла у самых ног, чувствуя липкую теплоту под босыми ступнями, слыша, как с каждым вдохом в груди саднит страх.

Между разведёнными коленями, сквозь грязные и наскоро подложенные ткани, вдруг мелькнуло что-то бледное — небольшое, словно рыба, вынырнувшая из глубины: скользкий, мокрый комочек, светлая кожа, алый отблеск крови. Кира едва успела разглядеть это пятно, как оно исчезло в тени, затерялось под руками повитухи, вновь заслонённое кровью и лохмотьями тряпок.

Всё внимание в шатре теперь было приковано к этому пятну, к скользящему движению между тканями и шершавыми пальцами, к тугому дыханию Олювы, к их общей, почти животной надежде, что всё закончится хоть чуть-чуть легче, чем начинается.

— Вдох… — зашипела старшая повитуха, — выдох. Не вопи, а тужься. Внизу дави, слышишь? Не горлом!

— Не могу… — выплюнула Олюва. — Болит… всё… вытащите уже его!

— Никто за тебя не вытащит, — резко сказала Кира. — Только ты.

— Заткнись! — рявкнула Олюва, и сразу же завыла.

Ещё одна схватка. На этот раз повитуха схватила ребёнка руками, Кира прижала тряпку там, где кровь шла потоком.

— Пошёл! — крикнула повитуха. — Ещё! Ещё! Давай, варяжка, не подведи!

Всё случилось будто внезапно: спина Олювы, только что выгнутая в судорожной схватке, внезапно осела, плечи вдавились в подушки, лицо стало тусклым, почти серым. Жилы на шее дрожали, дыхание сбилось, потом вовсе стихло — и в этот миг повитуха, нагнувшись, ловко, но с дрожью в руках, вынула из кровавого мрака что-то тяжёлое, скользкое. Её пальцы обхватили маленькое тело, ещё покрытое слизью, сжимая так, чтобы не уронить на пол.

Внутри шатра замерли все, будто само время остановилось. Даже огонь в очаге перестал потрескивать, только пар шёл от котла да капала кровь с тряпок. Несколько долгих секунд царила та самая тишина, когда никому не хватает воздуха: ни Олюве, ни Кире, ни тем, кто стоял у стен, прижимая ладони к груди.

Эта тишина была мучительной, как затянувшийся выдох — и никто не смел первым её нарушить.

— Он… — начала молодая, голос дрогнул.

— Молчать! — старшая перевернула новорождённого, резко хлопнула по спине.

Кира замерла, не выдыхая, не позволяя себе даже моргнуть. В ушах стоял гул, будто в самую глубину головы проникла тишина, и каждая секунда длилась бесконечно. Она ощущала, как у неё на спине стекает пот, а пальцы онемели, впиваясь в плечо Олювы. Всё внутри затихло в страшном ожидании.

Вдруг раздался тонкий, резкий звук — первый вопль, дрожащий, злой, отчаянный, как у дикого зверька, которого вынули из холода в жар. Крик разрезал тишину, ударил по нервам, заставил всех, кто был в шатре, вздрогнуть. Живой. Не просто звук — подтверждение того, ради чего все терпели, ждали, боялись.

У Киры перехватило горло. Она почувствовала, как сама чуть не заплакала от облегчения.

— Есть, — выдохнула повитуха. — Живой. Крупный… ого. Смотри, какой кабан.

— Дай… — прохрипела Олюва. — Дай мне.

Повитуха быстро перехватила пуповину, кивнула Кире.

— Верёвку.

Кира быстро протянула повитухе тонкую верёвку, намотала её на скользкую пуповину, потянула крепко, как когда-то учили её — в совсем другой жизни, в другой эпохе. Руки дрожали, но движения были точными. Потом — нож. Маленький, острый, с чистым лезвием. Она на мгновение задержала взгляд, сделала короткий, решительный срез — хрустнула плоть, кровь хлынула тонкой, быстрой струёй, уже не такой пугающей.

Повитуха откинула окровавленную пуповину в сторону, отступила, оставляя пространство. Всё происходило быстро, почти механически — мальчика осторожно, но без промедления подняли, вытерли грязной тряпкой, смяли слизь, промокли кровь.

Кира увидела, как малыш задвигался, морщась от нового, резкого воздуха. Его положили на живот матери, кожа к коже, чтобы дать тепло и запах — чтобы почувствовал, что он не один.

Олюва обхватила сына обеими руками, будто могла впитать его в себя, спрятать от всех бед. Она прижала его так крепко, что костяшки побелели, дыхание стало рваным. Глаза её горели диким, уставшим светом — и в этот миг она была сильнее любого в этом шатре.

— Сын… — прошептала она на варяжском, потом повторила по-славянски, коряво. — Сын… мой.

Кира отступила на шаг, вытирая ладони о тряпку.

— Имя будет?

Олюва подняла голову. Лицо у неё было белое, как полотно, но глаза светились странной, дикой радостью.

— Вышеслав, — сказала она. — Именем отца моего. Слышите? — голос её стал громче. — Вышеслав!

Повитуха хмыкнула.

— Хорошее имя. Громкое.

— Пусть князь слышит, — добавила Олюва, прижимая сына. — Пусть все слышат.

Одна из повитух уже брала мальчика на руки.

— Надо показать князю, — сказала она. — Пусть первый взглянет. Такой порядок.

Олюва зашипела.

— Осторожно! Не роняй! Я вижу тебя!

— Да не уроню я, не шуми, — буркнула повитуха. — Держу крепко.

Кира аккуратно завернула новорождённого в свежую, жёсткую от золы тряпку, прижала к себе на секунду — только чтобы убедиться, что он дышит, тёплый, сжав кулачки, — и, не оборачиваясь, шагнула к выходу. Дым жёг глаза, колени дрожали от усталости, но руки действовали на автопилоте.

Снаружи их уже ждали. Шум поднялся мгновенно: сначала низкие, затаённые голоса — кто-то звал, кто-то перешёптывался, — а потом гулко, грубо, раздалось радостное «О-о-о!», будто волна катится по берегу, набирая силу. Металл звякнул — один из варягов полоснул мечом по щиту, эхом ударило по ночи. За ним другой, третий, и вдруг вся толпа подхватила этот вой, хриплый, праздничный, полный напряжения и облегчения.

Кира вышла следом за повитухой, осталась в пологе — оттуда хорошо было видно, не быть самой на виду. Перед шатром полыхал костёр — крупный, горячий, со свистом рвущегося в небо дыма. Вокруг костра теснились варяги: широкие плечи, звериные шкуры, обнажённые руки, всё лицо в пыли и усталости. Владимир стоял впереди, ближе остальных. Щёки обветрены, взгляд тяжёлый, в уголках рта застряла невидимая боль — но в глазах вдруг блеснул тот самый живой свет, которого Кира не видела в нём после Полоцка, ни после долгих, холодных разговоров в тесном тереме.

Повитуха остановилась перед Владимиром, вытянула руки вперёд и подала ему свёрток — маленький, тяжёлый, всё ещё влажный, с глухо поскуливающим внутри комочком жизни.

— Князь, — громко сказала она. — Сын. Крупный. Здоровый. Голос громкий.

Владимир взял ребёнка осторожнее, чем брал меч. Развернул край тряпки, посмотрел. Что-то мелькнуло в глазах — мягкое, светлое, почти мальчишеское.

— Сын… — пересказал он, для себя. — Мой.

Потом поднял свёрток вверх.

— Сын мой! — крикнул он. — Вышеслав! Слышите?!

Лагерь взорвался ревом. Мечи ударили о щиты, кто-то присвистнул, кто-то заорал по-варяжски, слова тонули в шуме. Кто-то крикнул:

— Князь плодится! Добрый знак!

— Да будут сыновья бодры! — выкрикнул другой.

Кира не двинулась с места, спряталась в глубокой тени шатра. Пальцы снова судорожно вцепились в полог — в тугую, грубую ткань, пропитанную запахом дыма и крови. Костяшки побелели, но она не отпускала, будто только это удерживало её на ногах.

«Вот он, — усталый, пронзительно чужой голос в голове. — Всё ради него. Ради этого комка плоти, ради его крика, ради Полоцка, ради крови Рогнеды, ради того, чтобы Олюва сейчас почти погибла… Всё — ради него».

Владимир медленно принял свёрток из рук повитухи, будто боялся сдавить, сломать. Он осторожно опустил ребёнка на сгиб локтя, прижал к груди, склонился ближе, что-то прошептал — ни один звук не донёсся до Киры, только губы еле шевельнулись. На секунду его лицо стало мягче, дрогнуло, в глазах мелькнуло что-то — тёплое, почти простое. И тут же всё это исчезло: брови сдвинулись, рот сжался в полоску, взгляд снова стал тяжёлым, каменным.

— Несите к матери, — сказал он. — Пусть… узнает, что всё прошло.

Повитуха мягко кивнула Владимиру, осторожно приняла Вышеслава обратно на руки. Малыш поскуливал, тянулся к теплу — она прижала его плотнее, завернула в тряпку так, чтобы не было видно ни капли крови, только слабо розовое лицо да сжатые кулачки. Медленно, не спеша, она пошла к шатру, держа ребёнка уверенно, как самое ценное, что есть на свете.

Когда она приблизилась к самому входу, заметила Киру в пологе, остановилась на секунду, взглянула прямо в глаза, будто взвешивала что-то невысказанное.

— Крепкий, — проговорила повитуха негромко, с усталой гордостью, как будто оправдывалась перед собой или перед ней. — Видала бы ты, как он шёл. Как камень.

Кира медленно кивнула, едва выдавила.

— Вижу.

Повитуха оглянулась на мгновение, прищурилась.

— Твой… тоже не хуже, — добавила она, как будто ей нужно было восстановить равновесие, чтобы не возникло ни зависти, ни упрёка. — Не думай дурного.

Кира кивнула снова, но слова почти не задели её, пролетели мимо, как ветер сквозь дырявую крышу.

«Теперь их двое, — крутилось в голове. — Два сына. Его. Если кому-то придётся уступить…».

Она оборвала мысль резко, будто перерезала пуповину — больше нельзя думать, нельзя примерять будущее, где кто-то должен уйти.

В шатре всё осталось по‑прежнему: тяжёлый, липкий жар, наполовину выдохшийся воздух, запах крови, дыма и страха. Олюва лежала, усталая, но живая, уставившись в потолок. Когда взгляд её скользнул к входу и увидел ребёнка в руках повитухи, губы вдруг расползлись в улыбке — жадной, хищной, почти звериной, но в то же время счастливой.

— Дай сюда, — хрипло потребовала Олюва, подняв голову с подушки. — Мой. Мой сын.

Повитуха аккуратно опустила свёрток на её грудь, едва заметно улыбнувшись уголками губ.

— Смотри, крикливый, — пробормотала она, — говорят, на отца твоего похож.

Олюва сразу прижала мальчика к себе, почти спрятала его от всех, зажала ладонями, будто опасаясь, что кто-то может забрать. Щёки её залились красным, губы тронула судорожная, полубезумная улыбка.

— Вышеслав, — с нажимом выговорила она, уткнувшись носом в тёплую макушку сына. — Ты слышишь? Твоё имя — Вышеслав. Не какое-то там… — она метнула короткий, острый взгляд на Киру, — простое.

Кира не шелохнулась, глаза были усталыми и равнодушными.

— Главное, чтобы живой был, — произнесла она тихо, спокойно, глядя куда-то в сторону. — Имя приложится.

— У него уже всё есть, — резко оборвала Олюва, глаза её потемнели. — Отец — князь. Кровь — сильная. Имя — от деда. Чего ему ещё надо?

— Чтобы его не убили, — сухо ответила Кира, глядя в потолок.

Олюва на мгновение прищурилась, приподнялась на локте.

— Кто тронет? Ты? Или твой… — она кивнула в сторону выхода, где-то там, в другом шатре, должен был спать Братислав. — Твой сынок?

— Я никого не трону, — отозвалась Кира с прежней холодной спокойностью. — Я только буду помнить, что теперь у князя два сына. И что в этом мире обычно выживает не самый добрый.

Олюва усмехнулась, усмешка была кривой, но в ней уже не было злобы — только усталость и какая-то тревожная ирония.

— Я рада, что ты это понимаешь. Значит, будешь держаться тише.

— Посмотрим, — ответила Кира, взгляд упрямо не менялся.

Повитуха тяжело выдохнула, досадливо махнула рукой:

— Хватит. Она только родила. Ей сейчас не пререкаться, а дышать.

— Я уйду, — спокойно сказала Кира, глядя на пол. — Моя работа здесь закончилась.

Олюва задержала на ней взгляд, и в её глазах на миг мелькнуло что-то новое — слабый проблеск не то благодарности, не то неожиданного уважения. Может быть, просто удивление: Кира не просила ничего, не ждала награды.

— Эй, — позвала Олюва, когда Кира уже почти добралась до выхода, и голос её прозвучал неуверенно, будто запоздало. — Ты… зачем пришла-то? Могла не приходить. Никто бы слова не сказал.

Кира остановилась, обернулась, задержала взгляд на Олюве.

— Я не для тебя пришла, — ответила она просто, без всякой выдумки. — Для ребёнка.

— Для его сына, — поправила Олюва, голос стал колким.

— И для него тоже, — кивнула Кира, не споря.

Олюва хмыкнула, губы скривились в усталой усмешке.

— Очень… благородно. Прямо как в былинах.

— Нет, — спокойно сказала Кира, — просто я не хочу жить в лагере, где дети умирают из-за чужих обид.

Она развернулась, откинула полог, шагнула наружу.

Сразу ударил ветер — резкий, холодный, с дымком и вкусом надвигающегося снега. Лагерь за её спиной постепенно стихал: где-то слышались обрывки разговоров, смех, переклички, кто-то ещё пересказывал рождение, кто-то уже зевал и устраивался спать.

Кира шагала к своему шатру медленно, будто каждое слово, каждый радостный выкрик «сын княжий!» цеплялся за плечи, ложился тяжёлым грузом. Сердце стучало глухо, под рёбрами — острое ощущение, будто каждый взгляд, каждый крик впечатывался под кожу.

У входа в свой шатёр она на мгновение задержалась, прислушалась к тихому дыханию. Заглянула внутрь — Братислав спал, свернувшись клубком в мехах, уткнувшись лбом в согнутую руку, щека в полоске света от угасающего костра.

Кира опустилась рядом, осторожно пододвинула мальчика к себе, погладила по волосам, чувствуя, как тяжесть уходит, растворяется во мгле.

— Будем жить, — прошептала она ему в волосы, едва слышно. — Как получится. Главное — живыми.

«Теперь я не имею права ошибаться. Ни на шаг».

Вечер в лагере был длинным и тяжёлым. По окраинам гремели щиты, шли тяжёлые голоса, кто-то пел наперебой, кто-то спорил, кто громче всех видел, как малыш появился на свет. Но ближе к центру, где стояли шатры вождей и княжьи кони, шум постепенно стихал, всё становилось настороженным, будто за каждой тенью мог проскользнуть взгляд самого Владимира. Его приближённые ходили быстро, не задерживаясь, и никто не рисковал мешкать рядом без дела.

Кира устроилась у небольшого костра, подальше от веселящихся варягов. Рядом, укутанный в плотный мех, сопел во сне Братислав. Она несколько раз наклонялась, поправляла край одеяла, подоткнув под плечо — ветер становился всё резче, леденил щёки, задувал в ворот. Она смотрела на пламя, слушала, как с краёв лагеря доносится гул, а сама раздумывала, стоит ли вообще идти поздравлять. Всё было понятно: если не придёт — завтра будут шептаться, коситься. Повод найдут все: и Олюва, и Рогнеда, и варяги, и сам Владимир. Тут ничего не прощали — ни холодности, ни страха, ни гордости.

Кира медленно поднялась, стряхнула с плеч одеяло, осмотрелась. Ветер сразу вцепился в платье, коснулся шеи ледяными пальцами, но она быстро пошла к большому шатру, не давая себе времени передумать.

Стража разошлась молча, без взгляда, пропустила её внутрь. В шатре было душно, воздух висел плотным, будто в бане: жар от костра, густой дух мёда, терпкий пот, пролитое вино, и что-то ещё, острое, княжеское. Владимир стоял у стола, кружка ещё тёплая, не допита, разговаривал с Яном, широкоплечим варягом в кольчуге до колен. На столе лежал рог с мёдом, рядом кружились пары — кто-то всё время подливал, перемешивал, наливал.

Кира остановилась на расстоянии пары шагов, не привлекая внимания — и не скрываясь. Просто стояла, чуть в тени, почти у выхода. Владимир увидел её первым. Его лицо дрогнуло: сначала настороженность, потом что-то, похожее на усталое ожидание, и, возможно, едва уловимая тень той давней, грубой ночи, когда она бросила ему в лицо: «ты мне противен».

Он шумно выдохнул, облокотился о стол, затем коротким жестом отослал Яна. Варяг кивнул, двинулся к выходу, оставив их наедине среди густого жара и звона рогов.

— Ты чего тут? — Владимир говорил хрипло, устало, не поднимая глаз. — Тебе бы с сыном сидеть.

— Он спит, — спокойно ответила Кира, стоя прямо. — Я пришла… поздравить.

Владимир хмыкнул, поднял рог, покачал его в руке, не глядя в глаза.

— Поздравить, да? — голос был чуть насмешливый, будто защищался этим. — Ну давай. Поздравляй.

Она шагнула ближе, чтобы слова не затерялись в шуме, смотрела прямо, ровно.

— Поздравляю тебя, Владимир, — сказала Кира без дрожи, без улыбки. — У тебя теперь два сына. Это… важно.

Он вскинул брови, уголки губ чуть дёрнулись.

— «Важно», — передразнил он её голос, легко, будто играя. — Ты как будто чужого поздравляешь.

— Возможно, — сказала Кира спокойно.

Он поставил рог на стол, шумно, будто черту подводил, уставился на неё пристально, с нажимом.

— Говори прямо. Ты же не ради поздравлений пришла, я тебя знаю.

— Прямо? — Кира чуть кивнула. — Хорошо.

Она помолчала, медленно вбирая в себя воздух шатра, собираясь с силами. Потом сказала, не отводя глаз:

— Если бы я могла рожать ещё… я бы тоже от кого-нибудь родила. Не от тебя.

У Владимира на миг застыло лицо. Всё напряжение, что жилo в скулах, в подбородке, будто бы сжалось, сникло — он даже не моргнул, только побелели губы, взгляд стал каменным. Словно удар получил — негромкий, но меткий, без промаха.

— Чего? — он даже не сразу понял, ошарашенный, будто слова дошли только сейчас. — Что ты сказала?

— То, что услышал, — ответила Кира спокойно, не отводя взгляда. — Если бы могла. Но я не могу. Ты знаешь это.

Владимир напрягся, плечи стали широкими, жёсткими, как в бою.

— Ты… ты сейчас что, ревнуешь? Или мстишь? Или просто… говоришь, чтобы меня задеть?

— Я не пытаюсь тебя задеть, — ровно сказала Кира, голос не дрогнул. — Я сравниваю. Тебе можно рожать детей от кого хочешь, сколько хочешь, когда хочешь. А мне… нельзя даже подумать об этом. Хотя мы — по твоим же словам — равны.

Он провёл ладонью по затылку, замялся, шагнул ближе, чтобы слова не утонули в шуме.

— Кира, ну не начинай. Это… Ты же знаешь, у нас так не делается. У женщин… у жён князя… у них не бывает других мужей.

— А у мужей — бывает сколько хотят жён и детей, — сказала она жёстко. — Да?

— Да потому что… — он запнулся, глядя в сторону, будто искал помощь в темноте шатра. — Потому что так устроено! Это… обычай!

— Обычай удобен тем, кому даёт право, — не отпустила Кира. — Ты пользуешься. Почему бы мне не воспользоваться? Если бы могла — родила бы ещё. От другого. Чтобы знать, что у меня есть выбор.

Он уставился на неё, будто увидел впервые. В глазах металось что‑то настороженное, хищное.

— Ты… Ты бы правда так сделала?

Кира спокойно выдержала его взгляд. В комнате стало ещё тише, как перед грозой.

— Да, — ответила Кира ровно, не отводя взгляда. — Если бы могла. Раз мы «равны». Почему бы и нет?

Владимир шумно выдохнул сквозь зубы, уголки рта побелели.

— Ты сейчас говоришь так… будто специально хочешь, чтобы я взорвался. Ты понимаешь, что это… как измена звучит?

— А что? — спокойно спросила она, едва слышно. — Ты изменяешь — это законно. Я бы изменила — и что? Убили бы? Или просто перестали замечать?

Он шагнул ближе, почти навис, тень упала ей на лицо, дыхание стало горячим, с запахом мёда и усталости.

— Я изменяю не потому, что хочу. А потому, что мне нужно было получить союз. Детей. Поддержку варягов. Чтоб держать землю.

— А мне что нужно? — спросила Кира, чуть склонив голову.

— Не знаю, — вырвалось у него глухо, резко. — Скажи сама. Что тебе нужно?

Она посмотрела на него, едва заметно улыбнулась — улыбкой усталой, без радости.

— Свободы. Или хотя бы честности.

Он нахмурился, морщины прорезали лоб, брови сошлись.

— Кира… ты такая сегодня… — он замолчал, подыскивая слово, — колючая.

— Я просто говорю вслух то, что раньше шёпотом думала, — тихо бросила она.

Он резко отвернулся, налил себе мёда, отпил большой глоток, поставил рог с силой — капли мёда разбежались по столу.

— Я не хочу ссориться, — устало сказал Владимир. — У меня сегодня сын родился. Ты могла бы хотя бы не… вот это всё.

— Думать я перестать не могу, — спокойно возразила Кира. — Я смотрю на Олюву, слышу, как она кричала от боли, вижу, как ей поднесли ребёнка… и понимаю, что она теперь мать княжеского наследника тоже. А я… только мать первого. До времени.

Он резко повернул голову, в глазах полыхнуло что‑то острое.

— Ты что, думаешь, я твоего трону? Или отдам? Или… перестану считать сыном?

— Я думаю, что теперь у тебя выбор, — произнесла Кира с тихой уверенностью. — А выбор делает мужчин жестокими. Всегда.

Владимир подошёл вплотную, ухватил её за плечо, пальцы легли крепко, почти больно.

— Послушай. Братислав — мой сын. Первый. Я его никому…

— Но ты уже наплодил второго, — перебила его Кира жёстко. — И третьего тоже наплодишь, если понадобится. И четвёртого.

Владимир закрыл глаза, будто собирался с силами, сдерживал что‑то внутри.

— Ты хочешь, чтобы я перестал? Чтобы никого больше не брал? Только тебя?

— Хочу, чтобы ты признал: мы никогда не были равны, — спокойно сказала она. — И что твоя свобода — это моя боль.

Он задумался, сжал челюсти, взгляд стал тёмным, напряжённым. Вся тяжесть этих слов легла на него на мгновение, он по‑настоящему задумался. Но ненадолго — быстро вернул себе прежнюю уверенность.

— Кира… ты… — он опустил руку, сдвинулся чуть в сторону, — ты знаешь, что я не могу жить иначе. Я князь.

— Я знаю, — ответила она устало. — Вот поэтому и сказала: будь у меня возможность… я бы тоже родила от кого-то другого. Хоть раз в жизни сама бы выбрала.

Владимир горько усмехнулся, плечи у него опустились, как будто из него вынули весь воздух.

— Вот тут ты меня добила, — сказал он, не отводя взгляда. — Это даже не о ревности. Это ты мне показываешь, что можешь жить без меня. И хочешь.

— Я уже живу без тебя, — тихо ответила Кира. — Просто в одном лагере.

Он долго смотрел на неё, в этом взгляде было всё: обида, злость, усталость, непонимание и что‑то новое, тяжёлое, с чем он не знал, что делать. Он будто оценивал её заново, не как женщину или жену, а как противника, равного по силе.

Потом сказал, не сразу, слова шли медленно:

— Ты всё равно не смогла бы. Родить ещё, я имею в виду. Ты… — он запнулся, взгляд стал мягче, — ты же… после родов… врачи говорили…

— Знаю, — ответила Кира. — Знаю, что не смогу. Поэтому и говорю: если бы могла — сделала бы.

— Чтобы уколоть меня?

— Чтобы вернуть себе хоть что-то, — сказала она. — Хоть иллюзию равенства.

Он хмыкнул, коротко, без радости.

— Равенства не будет. Ни у кого.

— Тогда не говори это слово, — ответила она.

Он кивнул. Медленно, с усталой тяжестью в каждом движении.

— Ладно. Понял, — тихо сказал Владимир, и голос у него стал ровным, как после долгой драки.

Повисло молчание. Тяжёлое, вязкое, ни один из них не пытался его нарушить. В палатке было слышно, как кто‑то на улице грохочет по щиту, как ветер подхватывает обрывки песен.

Потом он всё-таки произнёс:

— Спасибо… за то, что помогла Олюве. Мне сказали.

— Я помогла ребёнку, — спокойно ответила Кира. — Не ей.

Он кивнул, будто принял, не стал спорить.

— Но всё равно… спасибо.

Она коротко кивнула, не глядя в глаза, не улыбаясь.

— Пойду к сыну, — сказала она, чуть тише.

— Иди, — отозвался Владимир, чуть отступив.

Она повернулась, чтобы уйти, но он вдруг задержал её голосом:

— Кира… если бы… если бы у тебя был другой муж — ты бы правда захотела от него ребёнка?

Кира не обернулась, стояла у выхода, в полутьме.

— Если бы он не резал города и не приносил в шатёр чужих плачущих женщин — да. Возможно.

Она откинула полог и вышла в ночь, не глядя назад.

Владимир остался стоять у стола, с рогом в руке, в одиночестве. Впервые за всю эту ночь он не ощущал себя победителем, не чувствовал силы. Только тянущее, тревожное чувство, будто слова Киры попали в самое уязвимое, то место, о котором он сам боялся думать.