Глава 68. Гарем как поле боя

Женские половины наполнялись глухим, будто подземным гулом — приглушённые шорохи тяжелых юбок, отрывистые смешки, тонкие, затухающие в стенах шепоты. Сквозь густой воздух пробирался сладковато-кислый запах прокисшего мёда, и пряное, резкое облако дыма тянулось от низкого, чадящего очага. В этом хаосе движений и звуков рождалась внезапная тишина, плотная, как каменная плита, нависшая посреди комнаты.

Рогнеда стояла у большого дубового стола, заваленного тяжёлыми отрезами тканей — суровых, плотных, с темным ворсом. Её фигура была пряма, будто выточена из дерева, плечи острые, будто обнажённое лезвие, подбородок выставлен упрямо, с некой вызовом. Лицо её оставалось спокойным, но в зрачках застыло что-то холодное, неумолимое. Левой рукой она держалась за край стола, в пальцах заметно побелели костяшки.

Кира замедлила шаг у порога, незаметно задержав дыхание. Слуги у входа, будто ощутив невидимую команду, быстро расступились, отступая в тени стен. Один из молодых слуг, весь в серых пятнах пыли, поклонился слишком низко, коснувшись полом кончиков пальцев, другой — напротив, еле склонил голову, и сразу бросил взгляд украдкой, желая угадать, кто из двух женщин — хозяйка ли, гостья ли — заметит его первую ошибку.

В помещении было холодно, несмотря на огонь; сырость стояла тяжёлая, и даже свет казался мутным, будто сквозь затянутые влагой оконца. Каждое движение — шаг, вздох, жестикуляция — отдавались эхом на тяжёлых балках под потолком.

— Опять пришла? — Рогнеда произнесла это, не удостоив Киру взглядом. Голос её прозвучал глухо, будто за затянутой тучей. — Ну… хоть молчишь. Это правильно, — добавила она, с чуть заметным презрением в интонации.

Кира шагнула вперёд медленно, будто на каждый шаг приходилось тратить силы. Под подошвами половицы отдавали короткой дрожью, в комнате становилось слышнее дыхание. Она остановилась почти вплотную к столу, чувствуя холод дерева сквозь воздух.

— Мне сказали, ты меня звала, — проговорила Кира, не понижая голоса, но и не возвышая — слова падали ровно, как капли дождя.

— Да, — резко отозвалась Рогнеда и наконец метнула на Киру взгляд — из-под густой чёлки, с оттенком явной досады. — Чтоб объяснить кое-что. Тут… порядок. Его надо соблюдать. Ты пока не поняла, — каждое слово будто рубилось топором, в паузах слышалось дыхание, тяжёлое, чуть раздражённое.

— Порядок? — Кира произнесла это почти шёпотом, но голос не дрогнул, а только стал глуше.

— Да, — Рогнеда обернулась к ней полностью, тяжело развернув плечи. — В женских половинах я первая. Понимаешь? — голос был твёрд, с примесью холода, и в движении головы чувствовалась привычка командовать.

Кира не ответила — взгляд её зацепился за узор на скатерти, пальцы сжались в складке платья, но лицо оставалось всё таким же ровным.

Рогнеда вытянула подбородок ещё выше, словно это могло прибавить ей роста, и в глазах вспыхнула нетерпеливая усмешка.

— Ты тут… кто? Ну? — бросила она с нажимом, выжидая.

— Княгиня, — Кира ответила негромко, ровным голосом, не отводя взгляда, хотя сердце застучало быстрее.

Рогнеда хрипло, резко рассмеялась, словно воздух сам толкнул её к этому смеху.

— Княгиня… ты? Ох, да брось, — усмехнулась она, губы искривились презрением. — Ты ж… смердовка. С земли своей. Бог весть откуда взялась, — последние слова были сказаны тише, с почти осязаемой злостью, будто Рогнеда хотела обидеть глубже.

Кира чувствовала, как что-то сжимается внутри — тугая, ледяная боль медленно поднималась от груди к горлу, но она не дала ей прорваться наружу, лицо оставалось непроницаемым, только веки чуть дрогнули.

— Я здесь по его воле, — Кира произнесла негромко, стоя всё так же неподвижно.

— По его воле сидят многие, — резко перебила Рогнеда, не давая ни секунды на паузу. — И что? Это не делает тебя выше, — в голосе звучало раздражение, почти злость, как будто каждое слово приходилось выталкивать с усилием.

В дальнем углу, где теснились варяжки, лениво потягивая мёд из тусклого кубка, сидела Олюва. Она усмехнулась, не вставая, и бросила через плечо:

— Дай ей время. Может, научится, — голос её был с ленцой, губы тронула насмешка, взгляд скользнул по Кире, потом вернулся к кубку.

— Молчи, — коротко отрезала Рогнеда, даже не повернувшись к ней. — Ты вообще пьёшь целыми днями.

Олюва только фыркнула, пожала плечами и махнула рукой:

— И что? Я хоть знаю, кто я, — проговорила она, отвернувшись, будто разговор касался кого-то третьего.

Рогнеда щёлкнула пальцами, взгляд стал требовательным. Из полутени к столу подошла служанка. Рогнеда указала пальцем на сложенный белый шёлк:

— Вот это… это мне. Только мне. Не смейте больше тратить хорошую ткань на кого-то ещё, — в голосе не было ни капли сомнения, только усталое раздражение.

Служанка перевела взгляд с Рогнеды на Киру, потом медленно опустила глаза к полу, плечи съёжились.

— Но князь говорил… — начала она, чуть слышно.

— Князь не разбирается в женских вещах! — рявкнула Рогнеда, и служанка вздрогнула. — Ткани я беру первой. Всё.

Кира стояла неподвижно, и только голос её выдал внутреннее напряжение:

— Я не спорю, — тихо сказала она.

— Конечно, не споришь, — презрительно усмехнулась Рогнеда, прищурившись. — Ты ж не понимаешь, где находишься. Здесь прежние жёны сидели как надо. И я тоже сидела. А ты пришла… и смотришь так, будто тебе что-то тут принадлежит, — последние слова были сказаны с особой злобой, через сжатые зубы.

— Я ничего такого не говорила, — спокойно ответила Кира.

— Но думаешь, — резко перебила Рогнеда. — Думаешь. Вижу, — взгляд её стал колючим, и в глазах сверкнуло что-то опасное.

Кира крепче сжала руки за спиной, ногти впились в ладони.

«Она ждёт, когда я сорвусь. Хочет услышать хоть одно лишнее слово».

— Что ты хочешь? — голос Киры остался ровным, в нём не дрогнуло ни одной ноты.

— Чтоб тут всё было ясно, — ответила Рогнеда, чуть подавшись вперёд. — Я — первая. Ты — нет. Ты — последняя. Поняла?

— Нет, — Кира выпрямилась, голос был спокоен, почти отрешён.

В зале повисла короткая, острая тишина — кто‑то из слуг негромко ахнул, по комнате прокатилась волна шёпотов. Даже Олюва, с ленцой поднимавшая кубок, теперь пристально смотрела на Киру, как на что-то неожиданное.

Рогнеда застыла, лицо напряглось, скулы заострились, в глазах мелькнуло нечто похожее на изумление.

— Что? — голос Рогнеды сорвался, в нём зазвучал металл.

— Нет, — Кира повторила спокойно, глядя прямо перед собой. — Я не последняя. И не первая. Я… просто здесь. И всё, — сказала она, не отводя взгляда, будто ставила точку.

— Да ты… — Рогнеда шагнула к ней, лицо побледнело от злости. — Ты вообще кто? Тебя в Полоцке за стол бы не посадили! — голос взвился, стал резким.

— Мы не в Полоцке, — коротко ответила Кира, и в словах прозвучала усталость, смешанная с каким-то внутренним вызовом.

— Совсем страх потеряла? — Рогнеда почти прошипела, будто укусила.

Кира молчала, взгляд её стал ещё холоднее, плечи напряжённые, руки снова сжаты за спиной.

Рогнеда ударила пальцем по столу, резонанс от удара прокатился по доскам.

— Слушай сюда. Я от княжего рода. Я родилась княгиней. А ты… никто, — слова вылетали с каждым выдохом, как короткие приказы.

— Хорошо. Пусть я никто, — согласилась Кира, не дрогнув ни голосом, ни взглядом.

— Тогда веди себя как никто! — выкрикнула Рогнеда, голос стал хриплым. — Сиди тихо. Рот закрой. И не лезь туда, куда не надо!

— Куда? — спросила Кира ровно, будто не заметила угрозы.

— К Шепуле, — прошипела Рогнеда, глаза сузились.

Кира подняла голову, взгляд стал резче.

— Ты была там? — спросила она.

— Я не слепая. Видела, как ты туда ходишь, — процедила Рогнеда, будто признавалась в слежке.

— И что? — Кира не отступала.

— И то, что это опасно, — Рогнеда метнула взгляд на потолок, будто в тенях таился кто‑то лишний. — Все знают, что её держат отдельно. Значит — так нужно.

— Её держат в сырости, — тихо сказала Кира. — Она болеет.

— Тем хуже для неё, — голос Рогнеды зазвучал ядовито. — Она… она носит чужое семя. Чего ты от неё хочешь вообще? — последние слова прозвучали почти с отвращением.

— Помочь, — спокойно ответила Кира.

— Зачем? — в голосе Рогнеды зазвучало недоумение.

— Потому что она одна, — сказала Кира просто.

— А мне плевать, что она одна! — взорвалась Рогнеда. — Она — вдова нашего врага!

Кира вдохнула глубоко, плечи чуть дрогнули.

— Она беременная женщина, — слова её прозвучали почти шёпотом, но в них была твёрдость.

— Беременная женщина, которая должна была умереть вместе с мужем! — Рогнеда почти выкрикнула это, у неё в голосе зазвучало нечто дикое.

Олюва лениво хмыкнула из угла:

— Да ладно тебе, Рогнед. Что ты орёшь? Толку-то…

Рогнеда развернулась к ней, глаза горели.

— Молчи! Ты вообще… сидишь тут как тень и только пьёшь! — крикнула она.

— А ты орёшь так, будто кто-то слушает, — невозмутимо бросила Олюва, разглядывая мутное окно. — Хоть бы окна закрыла.

Рогнеда снова резко повернулась к Кире:

— Это мой дом. Мой! Я тут выросла. И не ты мне укажешь, кто тут первый, а кто нет.

— Я тебе ничего не указываю, — Кира не опустила взгляд.

— Конечно. Указываешь, — Рогнеда шагнула ближе, почти ткнула пальцем в лицо Кире. — Ты ходишь, глядишь на стены, как будто они твои. Ходишь к той… грекини. Слуги уже шепчутся.

— Пусть шепчутся, — Кира устало посмотрела на стол.

— Нет, так нельзя! — взорвалась Рогнеда, голос стал срывающимся, словно оборвался где-то на середине. — Женские половины — это порядок. Если его нарушить — тут начнётся бардак. Каждый начнёт тянуть одеяло. Ты понимаешь это вообще?

Кира медленно провела ладонью по лбу, пальцы оставили бледные полосы на коже, и на секунду ей показалось, что воздух стал тяжелее, будто давил со всех сторон.

— Скажи прямо. Ты боишься, что я заберу твоё место? — Кира выдохнула это тихо, без вызова, но в воздухе на мгновение повисла странная напряжённость.

Рогнеда будто споткнулась о невидимую стену — глаза сузились, в лице мелькнуло что-то растерянное, но тут же сменилось ядовитой усмешкой.

— Моё место? Моё?.. — голос её вдруг стал звонким, как трещина в стекле. — Ты? Забрать? Да у тебя ни рода, ни земли. Ты не княжна. Ты… смердовка! — слова падали тяжёлыми, резкими ударами.

Кира кивнула, взгляд не опускала.

— Хорошо. Пусть так, — ответила она спокойно.

Рогнеда прищурилась, на лице — тревожное ожидание, будто Кира готовила какой-то хитрый ход.

Но Кира просто продолжила тем же ровным голосом:

— Но я всё равно буду делать то, что считаю нужным. Хоть мне и никто.

Рогнеда вырвала со стола кусок ткани, сжала его так сильно, что пальцы побелели.

— Ты… пожалеешь, — хрипло прошипела она, не сводя глаз.

— Возможно, — Кира не отступила.

— Пожалеешь сильно, — голос стал ниже, почти срывался.

— Может быть, — Кира кивнула, в голосе не было ни страха, ни бравады.

Рогнеда шагнула вперёд, почти вплотную, тень её легла на Кирины руки.

— Запомни. Если начнёшь думать, что ты здесь важна… хоть каплю… тебя сметут первой, — сказала она, слова будто вырвались сами собой.

Кира выдержала взгляд, в глазах отражался холодный свет лампады.

— Я не думаю, что я важна, — ответила тихо.

— Тогда стой тихо! — выкрикнула Рогнеда.

— Но я не могу оставить человека в сырой комнате умирать, — Кира выдохнула это едва слышно, словно простую истину.

Рогнеда зашипела, лицо её перекосилось:

— Такова её доля!

— Нет. Это — насилие, — сказала Кира, и в голосе впервые зазвучала твёрдость.

— Это — власть, — выдохнула Рогнеда, голос её стал вдруг глухим, пропитанным усталостью, будто в этих словах была вся её прожитая боль. — И если ты хочешь тут жить… научись её принимать.

В углу, где тускло блестел мёд в кубке, Олюва подняла сосуд, лениво мотнула рукой:

— Обе вы… дурочки. Он всё решает. Не вы.

— Молчи! — выкрикнули обе, почти в унисон, и это прозвучало неожиданно, срываясь на крик.

Олюва расхохоталась, смех её был слишком громким для этой комнаты; слуги замерли, переглядываясь, кто-то даже попятился к дверям.

Кира развернулась, лицо стало усталым, плечи чуть опустились. Она медленно пошла к выходу, не оглядываясь — спорить больше не было сил. Воздух в зале вдруг показался ещё тяжелее, а шум в коридоре — далёким, чужим.

— Куда? — выкрикнула Рогнеда ей вслед, голос зазвенел в пустоте, будто хотела удержать, остановить хотя бы словом.

— К сыну, — тихо ответила Кира, не сбавляя шага, но звук её слов разошёлся по комнате так отчётливо, что никто не осмелился пошевелиться.

— А к своей… грекине? — ядовито бросила Рогнеда, и в голосе её дрогнула злая насмешка.

Кира остановилась, на мгновение замерла у дверного проёма. Плечи её чуть дрогнули, но она обернулась только взглядом, не поворачивая головы.

— Да. И к ней тоже, — сказала она, медленно и просто, будто ставила последнюю точку.

Рогнеда резко отбросила ткань на стол, хлопнула ладонью, оставив на шёлке глубокую складку.

— Делай что хочешь, — процедила она сквозь зубы, губы искривились от досады. — Только не удивляйся, когда… — она замялась, в голосе появился страх. — Когда кто-нибудь из нас исчезнет.

Кира не остановилась, не дала ни взгляда, ни слова в ответ.

— Мы уже живём среди исчезнувших, — сказала она только, уходя по скрипучим половицам, и шаги её растворились в тяжёлом воздухе.

За ней остался кисловатый запах мёда, шелест досадливых шёлков, напряжённый гул комнат, где каждая женщина становилась для другой острым ножом — и не было ни мира, ни покоя, только хрупкое равновесие, поддерживаемое страхом и злостью.

Пирный зал гудел, будто в нём заперли целое стадо быков, — голоса срывались на рёв, смех бил по потолочным балкам, светильники чадили густым дымом, жир стекал на железные цепи, капал прямо на пол, оставляя блестящие следы. Воздух был тяжёлый, липкий, как после дождя, напоённый мёдом, потом, чем-то жареным и ещё чем-то острым, неуловимым, от чего хотелось зажмуриться.

Кира вошла за Владимиром, чуть замедлив шаг, почти незаметно для себя держась на полшага позади. Свет бил ей в глаза, голоса били в виски. Дружинники разом обернулись — кто-то смотрел с уважением, глаза у него были тёмные, спокойные; кто-то с любопытством, чуть склонив голову; а кто-то — как на редкий трофей, который стоит рассмотреть, но не трогать без позволения.

Владимир поднял руку, и зал будто на миг стих, затаился в ожидании.

— Садитесь! — голос прозвучал гулко, распоряжение было привычным, резким.

Тяжёлые доски столов грохнули, лавки заскрипели, и почти сразу рёв поднялся вновь — ещё громче, будто волна захлестнула стены.

Кира опустилась рядом с ним, чуть сдвинувшись в сторону. Её место было таким, что она видела сразу всех — и Рогнеду в золоте, застывшую с выжидающим лицом, и Олюву, уже склонённую над рогом мёда, и даже Шепулу, которую привели под руку, в тёмном покрывале, дрожащую, словно от холода. Пальцы Киры под столом невольно сжались в замок, костяшки побелели.

— Эй! — вдруг выкрикнул один из варягов, ухмыляясь и махнув рукой в сторону женщин. — Князь! А что это ты нынче всех своих… э-э… насобирал?

В зале раздался грубый, короткий смех, кто-то захлопал ладонями по столу.

Владимир усмехнулся, не по-настоящему, и, подняв кубок, заговорил чуть громче:

— Чтобы вы видели, что князь богат не только землёй, — сказал он, глядя поверх голов, будто не вникая в их грубость.

— А-а-а! — разразился зал, смех стал оглушительным, кто-то встал с места, кто-то толкнул соседа локтем. — Показать решил!

Кира прижала ладони к коленям, ногти вдавились в ткань платья, но лицо осталось спокойным.

Рогнеда тут же подалась вперёд, приблизилась к Владимиру, её золотые украшения зазвенели, глаза вспыхнули нетерпением.

— Я не собираюсь сидеть рядом с этой… — Рогнеда бросила резкий взгляд на Киру, подбородок её дернулся в сторону, голос зазвенел, — Если ты хочешь порядок, рассади нормально.

Владимир даже не повернул головы, только на миг сжал губы.

— Сиди, где села, — сказал он сухо, и в этом тоне не было ни угрозы, ни заботы — просто равнодушный приказ.

— Но… — начала было Рогнеда, однако Владимир не дал ей договорить.

— Сиди, — повторил он, не повышая голоса.

Она прикусила губу, злобно уставилась на стол, но не сдвинулась с места. Золотые височные кольца дернулись вместе с лицом.

Олюва уже почти допила свой рог, голова её чуть качнулась.

— Ты бы не орал так, князь, — заявила она, икнув на последнем слове, — Уши режет, — её голос прозвучал насмешливо.

— Заткнись, — бросила Рогнеда, не оборачиваясь к ней. — Хотя… чего я удивляюсь.

— А ты не заткнёшься, — отозвалась Олюва, ухмыльнувшись. — Ты сейчас взорвёшься от злобы, — протянула она лениво.

— Я от твоего запаха мёда взорвусь, — огрызнулась Рогнеда, подняв бровь.

— Не трогай, — Кира сказала это тихо, почти одними губами, но обе сразу повернулись к ней, словно не ожидали, что она вмешается.

— Ты чего? — удивилась Олюва, разглядывая Киру.

— Он людей собрал, чтоб отмечать. А вы… — Кира выдохнула, на секунду прикрыв глаза, — вы хотя бы не орите на весь зал.

— А что, тебе мешает? — Рогнеда резко вскинула голову, подбородок взлетел вверх. — Привыкла в своих смердовых уголках сидеть тихо?

— Рогнеда… — начал кто-то из дружинников слева, но она махнула рукой, оборвав его на полуслове.

— Что — Рогнеда? Я тут первая. Я имею право говорить, — бросила она, подчеркивая каждое слово.

— Ты имеешь право позориться, — пробормотал варяг за их спиной, не особенно стараясь говорить тихо.

В зале раздался гулкий смех, лавки закачались, кто-то хлопнул ладонью по столу, кружка перевернулась.

Рогнеда вспыхнула, глаза метали молнии.

— Ты! Повтори! — выкрикнула она, наклоняясь вперёд.

— Я сказал, — варяг поднял кубок, выплеснул остатки мёда себе в рот, — что если вы, жёны княжьи, тут собачиться начнёте — мы сядем смотреть. Нам весело, — ухмыльнулся он, глядя на Рогнеду.

— Закрой рот! — взвизгнула она, пытаясь перекричать общий гул.

— Нет, — сказал второй варяг, подмигнув соседу, — пусть скажет. Мы давно ждали посмотреть, какая из вас первая кинется.

Вся эта перебранка резонировала по залу, но острее всех реагировала Шёпула — она сидела на краю, почти втянув голову в плечи, живот вырисовывался тяжёлой тенью на её коленях, взгляд её был потухший, словно она пыталась исчезнуть за этим столом.

— Я… — Шёпула попыталась заговорить, но голос тут же сломался, слова упёрлись в горло и растаяли. Она съёжилась ещё сильнее, будто каждый взгляд давил на неё со всех сторон.

Владимир резко поднял руку, ладонь его резанула воздух.

— Тихо! — коротко бросил он, и зал, как по команде, стих, будто тяжелая занавесь опустилась. На мгновение воцарилась странная тишина, в которой ропот продолжал жить, но теперь прятался по углам, в сдавленных вздохах.

Владимир оглядел собравшихся — глаза его быстро скользили по лицам, не задерживаясь ни на ком, только мелькнула тень раздражения.

— Я сказал — тихо, — повторил он, голос стал жёстче, губы сжались.

Пауза повисла тяжёлая, кто-то отставил кубок, кто-то только хмыкнул, сдерживая смех.

Владимир медленно ткнул пальцем по очереди в каждую из жён — движение было показным, будто хотел подчеркнуть собственность:

— Это — мои. Все. Понятно?

По рядам дружины прокатился глухой гул:

— А-а-а, князь… твои, так твои…

— Только не валяйте дурака, — бросил он резко, и гул на миг схлынул.

Владимир усмехнулся, повернулся к женщинам, в глазах мелькнула жёсткость:

— Сидите. Пейте. Улыбайтесь. Я вас тут не ради ссор поставил, — слова его были короткими, как удары.

— А ради чего? — спросила Кира тихо, не опуская взгляда.

Владимир резко посмотрел на неё, в глазах вспыхнуло раздражение.

— Потом скажу, — отрезал он.

— Нет, скажи сейчас, — Кира не отступала, голос её стал чуть твёрже.

— Потом, — Владимир не поднял голос, но в слове чувствовалось упрямство.

— Ты привёл её, — Кира кивнула на Шепулу, — в таком состоянии.

— Она должна была появиться, — не глядя, сказал он, словно говорил о предмете.

— Она едва стоит, — Кира смотрела на Шепулу, губы её дрогнули.

— Должна была, — упрямо повторил Владимир, не отводя взгляда.

В этот момент Рогнеда вскочила, голос её сорвался на визг:

— Вот! Вот видишь! Я же говорила — грекиня не должна сидеть с нами!

— Ты много говоришь, — Владимир бросил это устало, будто махнул рукой.

— А ты мало думаешь! — выкрикнула Рогнеда, лицо стало пунцовым, глаза блестели от злости.

Воздух в зале задрожал, волна напряжения пробежала по рядам. Варяги переглянулись, кто-то еле заметно усмехнулся, кто-то замолчал, наблюдая за этим столкновением, будто ждал, чем оно кончится.

— Вон, понеслось… — пробормотал кто-то из дружинников, не сдержав смешка. В зале поднялся еле уловимый гул — напряжение висело в воздухе, будто ждали, что ещё случится.

Шепула тихо, почти неслышно проговорила, прижимая руки к животу:

— Я… могу уйти… если…

— Ты сидишь, — перебил Владимир, не взглянув даже в её сторону. Голос был холодный, бескомпромиссный.

Кира повернулась к нему, глаза блеснули от сдерживаемого гнева:

— Если она упадёт — отвечать будешь ты.

— Ты меня учить вздумала? — удивление в голосе было явным, но не настоящим, больше для вида.

— Да, — спокойно ответила Кира.

Владимир усмехнулся, склонив голову, в глазах промелькнула тень раздражения:

— Смелая стала.

— Нет. Просто… — Кира сглотнула, голос её стал тише, но твёрже, — просто предел есть.

— Предел? — Владимир поднял бровь, будто не понял. — Женам князя пределов нет. Стоите и сидите там, где я скажу, — слова его были холодными, отчуждёнными.

Рогнеда резко повернулась к Кире, голос зазвенел:

— Вот! Слышала? Слышала, смердовка?

Кира медленно обернулась, встретила взгляд Рогнеды:

— Знаешь, ты можешь называть меня как хочешь. Это ничего не меняет, — сказала она тихо, но в голосе не дрогнула ни одна нота.

— Конечно, не меняет! Потому что ты никто! — выкрикнула Рогнеда, голос стал пронзительным, почти сорвался.

— Но я здесь, — Кира ответила спокойно, — и ты этого не переносишь.

Рогнеда вскочила, так резко, что лавка качнулась:

— Да как ты смеешь…

— Сядь! — рявкнул Владимир, и в голосе его не было ни жалости, ни колебания.

Рогнеда осела обратно, как будто её резко стукнули — плечи её поникли, в лице застыло бессильное зло.

Олюва приподняла рог, ухмыльнулась:

— Ну всё… теперь точно начало, — проговорила она с ленивой усмешкой. — Молодец, князь, устроил нам зрелище.

Владимир резко повернулся к ней:

— Замолчи уже, пить умеешь — говорить нет.

Олюва фыркнула, склонила голову, но больше не сказала ни слова.

Владимир снова повернулся к залу, на миг задержал взгляд на каждом, будто хотел убедиться, что его услышали. С тёмных углов донёсся глухой шум, запах мёда и дыма снова наполнил зал — и под этим привычным пиршественным гулом осталась тень незримой войны, где каждое слово было шагом к разрыву.

— Жёны — мои. Все. Это — сила князя. Сила дома. Кто рыпнется — тому плохо будет, — сказал Владимир, не поднимая голоса, но в каждом слове звенела угроза.

Варяг, сидевший рядом, шепнул вполголоса, будто сам себе:

— А если сами рыпнутся?

— Заткнись, — оборвал его другой, бросив хмурый взгляд. — Не шути так.

Но Кира услышала. Глухой шум зала не мог скрыть смысла.

Она медленно поднялась, двигалась осторожно, но решительно.

— Я отведу Шепулу, — сказала она, и в голосе не было просьбы, только твёрдость.

Владимир резко обернулся, взгляд стал тяжёлым.

— Сиди, — бросил он.

— Она плохо себя чувствует. Ей нельзя здесь быть, — Кира не отвела взгляда.

— Я сказал — сиди!

— А я сказала — нет, — Кира стояла уже рядом с Шепулой, наклонилась к ней.

Рогнеда хлопнула ладонью по столу, серебряные браслеты дрогнули:

— Господи, да заткни её кто-нибудь!

Владимир резко вскочил, лавка скрипнула под ним, гул зала смолк в одну секунду.

— Сядь, — выкрикнул он.

— Нет, — твёрдо ответила Кира.

— Кира, не заставляй меня… — в голосе прорезался металл.

— Ты уже заставил, — голос Киры был ровным, но в нём слышалась усталость. — Привёл нас сюда, как товар. Пусть смотрят? Пусть считают трофеями?

Шёпула зажмурилась, сжала руки на коленях.

— Кира… не надо… — прошептала она.

Кира взяла её за руку, нежно, поддерживающе.

— Вставай, — сказала ей.

— Не разрешаю! — проревел Владимир, шагнул к ним, будто хотел схватить.

Кира повернулась, остановила его взглядом:

— Запоздало, — сказала тихо, но твёрдо.

Шёпула с усилием поднялась, двигаясь тяжело, медленно, но всё же поднялась, оперлась на Киру.

Владимир шагнул было вперёд, рука дрогнула, но варяг слева тихо, почти незаметно, бросил ему:

— Князь… не трогай сейчас. Люди смотрят.

Зал сжался в одну точку — все взгляды устремились к ним, воздух был густой, вязкий, будто сгустился от напряжения.

Владимир замер, глаза его сузились до щёлок, губы сжались, и вся сила, что только что наполняла зал, вдруг стала зыбкой, ненадёжной.

— Уведи. Но завтра… мы поговорим, — Владимир произнёс это глухо, будто отдавал не приказ, а предупреждение.

— Завтра, — тихо согласилась Кира. — Не сегодня.

Она аккуратно поддержала Шепулу под локоть, и вместе они двинулись к выходу, шаг за шагом, не спеша, но с каким-то скрытым упрямством.

Рогнеда выкрикнула им вслед, голос её дрожал от злости и обиды:

— Да вы обе пропадёте!

Олюва махнула рогом, остатки мёда плеснулись на край стола, усмехнулась лениво:

— Да уж… интересно будет посмотреть.

Кира не обернулась, не остановилась. Всё внутри сжалось — от холода, от злости, от осознания, что осталась за ней не пиршественный зал, а поле, где каждый взгляд ранит, где каждое слово становится оружием.

«Это не пир. Это поле боя».

Когда за ними захлопнулась тяжёлая дверь, шум, рёв, смех и крики остались по ту сторону — густой, как дым над углями, едкий, прилипчивый. Новый, другой воздух встретил их в коридоре — пахнущий сыростью, ветром и слабым, упрямым светом лампад.