Глава 67. В сердце гниющего сердца

Киевский ветер тянул с Днепра, насквозь тёплый, но от этого не становилось легче — напротив, всё сильнее бил в лицо терпким запахом сырости, стухшей древесины, влажной золы и того густого дыма, который висел над городом с самой весны. Казалось, ни дождь, ни время не могли стереть этот налёт — он въелся в камень, в резные наличники, даже в ладони людей, что ходили по этим дворам.

Кира медленно поднималась по деревянным ступеням — по одной, осторожно, будто под ногами могла разверзнуться пустота. Она прижимала к себе Братислава: мальчик засыпал, но всё равно тёр кулачками глаза, мотал головой, сопел в её шею и изредка цеплялся маленькими пальцами за рукав её рубахи. Тяжесть собственного тела, ребёнка и дня давила на Киру, но она шла, не замедляя шаг — только глубже вдавливала подбородок в плечо.

Слуги шли следом — бесшумно, почти незаметно, сгорбленные, будто и не люди, а тени на полу, которые могут исчезнуть при первом резком движении. Они старались не поднимать глаз, не смотреть ни на стены, ни друг на друга, будто вся их жизнь сейчас зависела от того, не потревожат ли они этот старый сруб случайным взглядом.

Перед входом в терем выстроились трое дружинников, широкие, в шерстяных кафтанах, с тёмными лицами и густыми бровями. Они даже не глянули в упор — только чуть кивнули, почти незаметно, будто признавали: ты есть, но дальше не наше дело. Один стоял у самой двери, опершись на топорище, двое по краям, словно срослись со стеной.

Старший буркнул низким, сдавленным голосом:

— Княгиня… проходи. Только… осторожно там. Пол скрипит.

Его щека дёрнулась, глаза скользнули по ступеням, по Кире, будто он чего-то ждал — и сразу отвернулись, не задерживаясь.

— Почему скрипит? — тихо спросила Кира, сама не зная, зачем. Больше, чтобы заполнить эту неловкую, затхлую тишину.

Дружинник коротко дёрнул плечом — не то чтобы отмахнулся, не то чтобы пожалел, что сказал лишнее.

— Да кто его знает. Старый он. Никто… никто толком не чинит, — ответил дружинник, и в голосе прозвучало что-то неуверенное, будто оправдание.

Кира шагнула внутрь. Воздух в сенях обрушился ей в лицо плотной, влажной волной, и она машинально задержала дыхание — казалось, запах был настолько тяжелым, что его можно было разрезать ножом.

Сырость, липкая и вязкая, вползала под кожу. Плесень таилась в углах, под старыми досками, где что-то темнело, рассыпалось, и от этого казалось, что пол живой, чуть пружинит. Дым, давно застывший в балках и трещинах, отдавал горечью, будто в очагах не смолкали дрова ни зимой, ни весной, а все это время кто-то упрямо бросал туда сырые поленья. Под всей этой гнилой тяжестью скользил другой запах — еле уловимый, острый, металлический, как ржавчина после дождя.

«Кровь… старая… въевшаяся так, что не вымыть, даже если стереть доски до бела».

Братислав пошевелился в руках, поднял голову, сморщил нос.

— Ма… пахнет… фу, — протянул он, глядя растерянно, будто пытался понять, не опасно ли здесь находиться.

— Знаю, — прошептала Кира ему в волосы. — Потерпи. Скоро выйдем.

Слуга слева, молодой, худой, почти незаметный, тихо пробормотал, будто стеснялся собственного голоса:

— Тут давно… ну… не убирали как надо. С весны только… как всё это было.

— Как что было? — Кира резко обернулась, прижимая сына крепче.

Слуга неуверенно опустил глаза, руки его мелко дрожали, и он судорожно смял ткань рубахи между пальцев.

— Ну… после… смерти княжича, — выдохнул он, слова будто застревали у него в горле.

— Какой смерти? — голос Киры вдруг зазвенел, сухо, жёстко, резче, чем она хотела.

Слуга сжался, посмотрел на неё боком, как зверёк, которого загнали в угол.

— Ярополка… Его ж… тут несли. Через этот коридор. Тут же всё… ну, стекало, — прошептал он, почти беззвучно.

Кира остановилась, будто ноги вросли в липкий пол.

— Ты хочешь сказать, что это…

— Да не видно уже! — поспешно перебил другой слуга, тот, что был постарше и погрубее. — Всё вымыли! Просто… запах остаётся. Дерево такое. Впитывает, — он говорил быстро, будто старался замять сказанное, заглушить неосторожные слова товарища.

Самый младший, с курчавыми волосами, шепнул еле слышно, почти не разжимая губ:

— Некоторые говорят, что стены помнят.

— Замолчи, — рявкнул старший дружинник, оборачиваясь так резко, что ремень скрипнул. — Не пугай людей.

Кира шагнула дальше, сильнее прижимая к себе Братислава. Половицы протяжно стонали под каждым её шагом — будто что-то живое ворочалось внизу, между сырой землёй и подгнившими балками, — и этот звук отдавался под рёбрами неприятным холодом.

— Здесь так всегда? — спросила она, не оборачиваясь.

Старший дружинник почесал затылок, у него под ногтями застряла чёрная щепка.

— Ну… да. Терем старый. Там, в главной горнице, ещё хуже.

— В каком смысле хуже?

Он запнулся, взгляд его метнулся к окну, потом в пол, потом снова на Киру.

— Темнее. И… там… э… — Он беспомощно махнул рукой, будто отбивался от навязчивой мухи. — Вам лучше самой посмотреть.

Она пошла за ним, не глядя по сторонам, только на узкие полосы света, что тянулись вдоль стены. Переход казался длинным, почти бесконечным; окна давали лишь мутные пятна, и в полумраке было трудно понять, где кончается проход, где начинается новая комната.

Братислав вдруг уткнулся носом ей в плечо, и тихо, неразборчиво сказал:

— Ма, я боюсь.

— Тише, — Кира машинально гладила его по спине, словно пытаясь успокоить не только сына, но и себя. — Мы почти пришли.

Один из слуг, молодой, неуверенно улыбнулся, взгляд у него бегал, а губы дрожали, как у больного лихорадкой:

— Тут… привыкнуть надо. Через пару дней уже… ну… нормально будет.

— Ты давно тут живёшь? — спросила Кира, не сводя с него взгляда.

— Пятый месяц, — ответил тот, ещё более тихо, словно боялся, что кто-то услышит не то.

— И тебе… нормально?

Парень открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл, но слова будто застряли у него где-то между горлом и зубами.

— Ну… а куда деваться, — выдохнул парень, отводя глаза и слегка передёрнув плечами, будто хотел сбросить с себя что-то липкое.

Они вошли в горницу. Там воздух стоял густой, тяжёлый, почти вязкий, словно за все месяцы он ни разу не обновился. Даже свет от факелов был не настоящий — мутный, желтоватый, будто кто-то подмешал в огонь пыль и золу. На потолке плясали тени, длинные, неестественные, и в каждом углу лежала какая-то мрачная, засасывающая темнота.

Кира остановилась прямо на пороге. Дверной косяк был шершавый, и в этот миг она поймала себя на том, что не хочет переступать через порог — как будто в комнате было что-то, что не стоило тревожить.

— Почему… почему тут так темно? — спросила она, с трудом находя голос.

— Окна маленькие, — ответил старший дружинник, глядя на потолок. — И… ну… стены… они как будто сами темнеют со временем.

— Сами? — переспросила Кира, не отводя взгляда от толстого бруса.

— Ну, не сами, конечно, — торопливо добавил он, — просто… — Он снова замялся, слова словно путались. — Просто так выходит.

Тут вмешался другой слуга, тот, что всё время смотрел в пол:

— Здесь… когда княжича оттуда выносили… факел уронили. Он тогда погас. Все говорят, что с тех пор свет… ну… хуже держится, не любит оставаться.

— Чушь, — отрезал старший, коротко, с раздражением. — Просто дым вбился в камень, вот и всё.

Кира подошла к одной из стен, медленно, почти неслышно. Она провела пальцами по древесине — по рельефу, где когда-то был резной узор, теперь потемневший и съеденный влагой.

Под кончиками пальцев — холод, будто дерево до сих пор не просохло. Влажность, тяжелая, как марево. И под этим — шероховатое, тёмное пятно, которое не сходило ни щёткой, ни песком.

— Это что? — Кира смотрела на пятно, не убирая пальцев, будто хотела убедиться, что оно настоящее.

Слуги переглянулись между собой. Один, тот самый младший, сглотнул, опустил голову и сказал тихо, почти на выдохе:

— Там… тело прижимали. Когда… выносили. Тут держали долго.

Кира резко отдёрнула руку, будто обожглась.

— Почему это не закрасили? Не прикрыли никак?

— Так князь велел оставить, — спокойно, будто между делом, отозвался старший дружинник.

Кира обернулась к нему, взгляд её стал острым.

— Зачем?

— Ну… кто ж его знает. Он сказал: пусть стоит, чтоб все помнили, — дружинник пожал плечами, словно сам не понимал смысла этого приказа.

— Помнили что? — спросила Кира.

Дружинник развёл руками, помедлил, глядя куда-то мимо неё:

— Что бывает, когда… не слушают.

Братислав сильнее прижался к ней, зарываясь лицом в её грудь.

— Ма… домой, — прошептал он жалобно.

— У нас нет дома, — Кира сказала это почти шёпотом, но голос дрогнул. — Только это.

Слуга, стоявший сбоку, неуверенно шагнул ближе, переступая с ноги на ногу, будто боялся сделать что-то не так:

— Княгиня… если хотите, я… я могу принести вам… светильники получше. Там у кузнецов есть новые, ярче горят.

— Принеси, — коротко кивнула Кира, не отпуская Братислава.

Он, обрадованный возможностью уйти, кивнул и почти бегом выскользнул за дверь, пропуская сквозняк.

Старший дружинник шагнул ближе, глухо скрипнув сапогами по полу.

— Княгиня… не принимайте всё так близко. Тут… все так жили. И до нас, и после нас. Терем как терем, — сказал старший дружинник, будто пытался убедить и себя, и её в обыденности происходящего. В голосе его прозвучало усталое примирение, как будто он смирился с этим мраком ещё много лет назад.

— Нет, — Кира медленно покачала головой, разглядывая резные балки, стены с потёками, тёмные пятна в углах. — Это не терем. Это… — Она не закончила фразу, потому что слова как будто застряли в горле. Воздух был таким густым, что каждый вдох давался с трудом.

— Что? — спросил дружинник, наклонившись чуть ближе.

— Ничего, — отрезала она коротко, чувствуя, как тяжесть усталости снова накатывает.

— Если… если хотите, я могу показать другие покои, — предложил он. — Там светлее.

— Где?

— На южной стороне. Там меньше… ну… всего этого, — он не стал называть, чего именно, будто боялся, что слово само прицепится к воздуху и останется тут навсегда.

— Веди, — коротко сказала Кира, обняв сына крепче.

Они пошли через ещё один переход. Этот был чуть выше, но воздух не становился легче — по-прежнему липкий, тягучий, от него по коже шёл мелкий холодок. Вдоль стен вились широкие, рваные полосы плесени, сливавшиеся с сыростью так, что казалось, сама стена сгнила изнутри.

Братислав тихо всхлипнул, сжал кулачки.

— Ма, я не хочу тут, — прошептал он, едва слышно.

— Я знаю, — Кира тихо притянула его к себе. — Я тоже не хочу.

В этот момент в проходе показался слуга, тот самый молодой. Он держал в руках два светильника с новым, тускло-жёлтым огнём. Осторожно, будто не был уверен, можно ли их передавать, он протянул их Кире.

— Держите. Эти получше. Правда, — слуга говорил с такой осторожной надеждой, будто сам верил: новый свет хоть немного вытеснит тьму.

Кира взяла один светильник. Пламя дрогнуло, вытянулось кверху и вдруг метнуло длинную, живую тень — стены зашевелились, в глубине замелькали углы и балки, будто жили своей отдельной жизнью.

— Вы видели… — Кира задержала взгляд на слуге, — видели… как его несли?

Слуга побледнел, отступил на шаг.

— Кого… княжича?

— Да.

Он неуверенно покачал головой.

— Нет. Я тогда… я не был тут. Но говорят… — он замолчал, сглотнул, словно слова были тяжёлыми, — говорят, что кровь шла долго. Что долго не могли смыть.

Кира шагнула дальше, в новый, ещё более узкий переход. Стены тут были ближе друг к другу, и огонь в руках рисовал на них расплывчатые пятна, похожие на старую сырость.

— И всё равно не смыло, — бросила она через плечо.

— Так… дерево, — виновато отозвался кто-то из слуг. — Оно впитывает, сколько ни мой.

Кира резко остановилась, за ней замерли и остальные. Тяжёлый, напряжённый воздух давил сильнее, чем прежде.

— А вы… — она оглядела всех по очереди, задерживая взгляд, — вы не боитесь тут жить?

Молодой слуга ответил первым, глаза его были слишком открыты:

— Боюсь.

— Так почему не уйдёшь?

Он медленно развёл руками, взгляд опустил:

— А куда?

— Все боятся. И всё равно живут, — тихо бросил кто-то сзади, и от этих слов стало ещё холоднее.

Кира шла дальше, не оборачиваясь. С каждым шагом переход становился чуть светлее, воздух суше — но запах гнили, сырости, старых тряпок всё равно висел тяжёлым слоем, въедался в волосы, одежду, кожу.

Переход вывел их в небольшое помещение — не тесное, но и не просторное. Здесь потолок был ниже, стены светлее, под ногами не скрипело. Из-за открытых окон тянуло прохладой, и где-то в углу стоял старый сундук с обитыми железом краями.

— Это лучшее? — Кира огляделась, не скрывая иронии.

— Ну… да, — нерешительно ответил слуга, переминаясь с ноги на ногу.

— Значит, будем тут, — сказала она.

Слуги закивали, сразу начали суетиться: один бросился стелить на лавку, другой стал открывать сундук, третий распахнул окно пошире, чтобы проветрить — движения резкие, суетливые, как у птиц, которых напугали.

Старший подошёл ближе, лицо его было напряжённым.

— Княгиня… если что-то не так — скажите. Мы… поправим, — в голосе слышалась тревога, почти мольба: только бы не рассердилась.

Кира медленно посмотрела на него, взгляд у неё был усталый и тяжёлый.

— Ничего тут не поправить.

Он непонимающе нахмурился, чуть наклонил голову.

— В смысле?

— Тут всё… уже сделано. До нас. И не нами, — голос её был тихим, но каждое слово отчётливо резало воздух.

Он неловко почесал шею, оглянулся.

— Ну… да. Такое место, — пробормотал он, будто оправдываясь.

Кира посмотрела на Братислава: тот, совсем обессилев, уже почти спал, уткнувшись ей в плечо, а пальцы по-прежнему крепко держались за её рукав.

— Ложись, — тихо сказала Кира, поглаживая сына по спине.

— Ма… — он поднял голову, глянул снизу вверх, — не уходи.

— Не уйду, — она даже не подумала о другом ответе. Прижала его крепче, пока он устраивался, укутываясь в грубое, ещё холодное одеяло.

Слуги вышли, осторожно прикрыв за собой дверь. В комнате осталась тишина, только влажный воздух, тяжёлый, как мокрая шерсть, и чуть слышный, неразличимый запах старины, который невозможно вытравить.

Кира села на лавку, не выпуская Братислава из рук. Он затихал на её коленях, дышал ровно, тепло, с каждым вдохом цепляясь за неё всё сильнее.

Она медленно осмотрела стены, вгляделась в углы, в закопчённый потолок — всё здесь было темнее, чем нужно, темнее, чем должно быть. Будто сам свет боялся оставаться надолго.

«Это сердце. Гниющее сердце», — пронеслось у неё в голове, и от этой мысли стало холодно, как от сырого камня.

Кира проговорила вслух, едва слышно, одними губами:

— Владимир выбрал себе вот это.

Братислав пошевелился, сонно потянулся к ней.

— Ма?

Она поцеловала его в макушку, держала долго, пока не почувствовала, как ребёнок окончательно расслабился.

— Спи.

За окном снова тянуло сыростью, снаружи где-то скрипнула балка — так тихо, что звук больше напоминал выдох старика, пережившего всех.

Кира подняла голову, посмотрела на тёмный потолок и прошептала туда:

— Мы в ловушке.

И знала — это не метафора, не преувеличение, а простая, тяжёлая правда, которая ложилась на плечи вместе с этой тенью.

Коридор оказался длиннее, чем ожидала Кира. Воздух был спертым, пахнул затхлостью и плесенью, словно в этом месте давно никто не дышал по-настоящему. Она осторожно несла перед собой светильник; пламя в стеклянной чаше тревожно плясало, то удлиняясь, то сжимаясь, будто само не решалось продвигаться дальше в неизвестность.

Под ногами слабо скрипели старые, набухшие от сырости доски. Правая стена оказалась неожиданно холодной и неровной — ладонь цеплялась за мелкие выступы, а пальцы инстинктивно сжимались, чтобы случайно не наткнуться на что-то скользкое или острое. Слева висел огромный, когда-то богато расписанный холст; теперь по нему шли бурые пятна, и кое-где ткань провисла, оторвалась от деревянной рамы, свисая лохмотьями, похожими на засохшие водоросли.

Дальше коридор уходил в темноту, и каждый шаг отдавался глухим эхом. Где-то за спиной, кажется, скрипнула дверь — или это послышалось? Кира остановилась, вгляделась в густую тень впереди. Стало не по себе; холод подступал к горлу, а сердце билось неровно, как у птицы в клетке.

Она крепче перехватила светильник, задержала дыхание и пошла вперёд, ощущая, как подол платья цепляется за шероховатости стены. В глубине коридора пахло чем-то сырым, почти болотным, будто вода давно просочилась сквозь трещины и не спешила уходить обратно в землю.

Братислава она оставила у служанки в соседней горнице; не решилась брать ребёнка с собой в этот сырой, тёмный мрак. Теперь шаги её казались особенно громкими, и тени на стенах двигались так, будто кто-то ещё крадётся рядом, только тише, только осторожней.

— Тут… тут никого не селили, — выдавил слуга, плетущийся сзади, затягивая слова и озираясь в темноту, будто она могла слушать. Его голос дрожал и почти терялся среди влажного, застоявшегося воздуха коридора. — Это… дальние комнаты. Старые…

Он держал руки сложенными за спиной, и каждый его шаг казался неуверенным, будто доски под ногами могли провалиться. Кира остановилась, повернула голову, выжидая, не перебивая, давая ему сказать всё, что он решится вымолвить.

— Почему не селят? — спросила она, прислушиваясь к собственному голосу: даже он звучал здесь глухо, чуждо.

Слуга поёжился, плечи его ссутулились сильнее, и тень от его фигуры дрожала на стене вместе с дрожью лучины.

— Ну… тут… сырость, — выдавил он, замялся, покосился на затянутые паутиной углы. — И… — тут он ещё больше сбился, будто слова сами цеплялись в горле. — Немного… жутко, — шепнул он, почти не открывая рта.

Кира резко развернулась, её плащ зацепил кромку двери, половицы под ней жалобно скрипнули. В глазах слуги промелькнула паника — словно он не хотел говорить дальше.

— Что значит жутко? Люди тут жили? — спросила Кира медленно, всматриваясь в его лицо, где читалась усталость и что-то похожее на страх.

— Жили… — он глянул куда-то в пол, вытирая ладони о ткань камзола. — Но недолго.

Она не стала спрашивать больше, ощутила — любое новое слово только углубит трещину между ними и этим домом.

Коридор вдруг сжался, как будто стены сошлись ближе, половицы под ногами стали мягкими, прогибались под каждым шагом, от них поднимался прелый запах — похожий на тот, что бывает в хлебе, если он долго лежит на сырой тряпке. Тяжело дышалось; стены казались ближе, потолок ниже.

У самой последней двери, в узкой нише, торчала почти сгоревшая лучина. От неё поднимался тонкий, неуверенный дымок, который петлял вверх и терялся под потемневшими балками.

— Это кто поставил? — Кира остановилась у двери, всматриваясь в обугленный конец дерева, и только тогда заметила на полу что-то похожее на следы: будто кто-то ходил босиком по пыли и каплям воды.

Слуга пожал плечами, отступил на шаг, глядя поверх головы Киры — куда-то в темноту, где коридор растворялся в сырости.

— Не знаю… Может… повивальная старуха. Она иногда сюда заходит.

Тонкая нотка сомнения прорезала его голос. Он оглянулся, будто опасаясь, что и сейчас старуха появится из полумрака.

— Зачем? — спросила Кира, не убирая руки с дверной притолоки, ощущая под пальцами холод, исходящий от дерева.

Он опять промолчал, только дыхание стало чаще, заметней. Слуга будто сжался, прижался к стене, стараясь стать тенью.

Кира толкнула дверь. Она скрипнула туго, поддалась с неохотой, как будто держала за собой не просто воздух — память, застоявшуюся тяжесть всего дома. Сырая горница хлынула ей навстречу густым запахом болезни, чего-то затхлого, несвежего, с нотками лекарств и плесени. Этот запах будто бил в грудь — тяжёлый, тягучий, липнущий к горлу. Свет лучины в углу был хилым, он колебался на сквозняке, и стены тонули во мраке, в зыбкой полутьме.

Сначала Кира решила, что в комнате никого нет — только пятна плесени по стенам, брошенное ведро, клоки старого сена под кроватью. Но в следующий миг заметила движение: у дальней стены, где тень была самой плотной, кто-то слабо шевельнулся.

Там, на низкой кровати, присела женщина. Очень бледная, почти серая, кожа казалась натянутой на кости, а скулы резали черты лица, словно камнем выбиты. Живот выпирал из-под тонкого, грязноватого одеяла, нереально большой, будто чужой, неуместный. Волосы свалялись в тугие мокрые пряди, тёмные пятна на висках выдавали ночной пот, губы потрескались, покрылись коркой, в уголках застыли следы крови.

Кира остановилась, не решаясь идти дальше. Внутри всё сжалось, в животе холодно заныло: в комнате стоял не только запах, но и ощущение чьей-то долгой боли, неторопливой агонии, тягучего ожидания конца.

Женщина подняла глаза — медленно, будто через силу, заставляя не только взгляд, но и всё лицо вытянуться из тьмы. В её глазах не было света, только серость, равнодушие к чужому присутствию, а может, — горечь, какая бывает у тех, кто слишком долго ждёт помощи и уже не верит ни в кого.

Она не произнесла ни звука. В комнате вдруг стало так тихо, что слышно было, как капает вода где-то за стеной, и как царапает когтем мышь под полом.

Кира первой нарушила это вязкое безмолвие:

— Кто ты?

За её спиной слуга выдохнул шёпотом, как будто боялся, что его слова разбудят нечто ненужное:

— Это… княгиня… ну… была. У Ярополка…

Кира обернулась, чувствуя, как всё внутри стало холоднее, а в горле подкатил ком.

— Ты раньше не мог это сказать? — голос Киры дрогнул, но она не дала себе сорваться, только впилась взглядом в слугу.

Он попятился, глядя в пол, говорил торопливо, пряча руки в рукава.

— Я… я думал, вы знаете… — на последнем слове голос сник окончательно, превратился в почти неслышный шёпот.

— Нет, — отрезала Кира коротко, будто ставя точку и не желая слушать оправданий. — Не знала.

На кровати грекиня попыталась приподняться, но движение было резким, неуклюжим — лицо её исказилось болью, челюсть сжалась, и едва слышный стон сорвался с губ.

— Не вставай, — сказала Кира, подняв руку, не двигаясь ближе. — Сиди.

Грекиня судорожно выдохнула, плечи осели, и она опустилась обратно на подушку, прижав ладонь к животу.

— Ты… — Кира сглотнула, ощущая, как язык липнет к нёбу. — Ты тут живёшь?

— Живу, — хриплый голос грекини раздался глухо, будто где-то внутри неё что-то мешало говорить. Он скрипел, отдавался болью, воспалением, долгой тишиной. — Где ж мне ещё?

— Почему здесь? — спросила Кира, зябко повела плечами. — Это же… сыро. Холодно. Тут никто не должен быть.

Грекиня медленно, чуть заметно усмехнулась, уголок её рта дрогнул, но в этом не было ни радости, ни иронии — только усталость и что-то сломанное.

— Меня… больше… нигде не хотят.

В комнате стало ещё тише, будто стены сжались, придавили воздух. Кира осторожно подошла ближе, не отводя глаз, и поставила светильник на низкий столик у изножья кровати. Свет мягко залил лицо грекини, и стали видны тени вокруг глаз, резкие, глубокие.

— Кто тебя сюда поселил? — спросила Кира, стараясь не повышать голос, чтобы не спугнуть ту хрупкую нитку доверия, которая только возникла.

— Он, — просто ответила грекиня.

Кира замерла, сердце забилось чаще. Не нужно было объяснять, кто этот «он».

— Владимир? — выдохнула она, не сводя глаз с собеседницы.

— Да, — тихо сказала грекиня.

Она провела ладонью по огромному животу, задержалась на выпуклом боку — пальцы дрожали, как у человека, который давно не знал тепла.

— Сказал… чтоб сидела, — грекиня выдавила слова сквозь зубы, тяжело дыша. — Пока… не рожу.

В уголке глаза блеснула слеза, но она тут же высохла в тусклом свете.

— Почему здесь? — Кира смотрела ей прямо в лицо, ловя каждое движение губ, каждую дрожь ресниц.

Грекиня подняла взгляд. Глаза её были мутные, выцветшие, почти слепые от долгой тьмы и усталости.

— Сказал… чтоб… не путалась, — выдохнула она, подбородок едва заметно дёрнулся вверх.

Кира почувствовала, как по спине скользнул ледяной холод, будто открыли окно на зимний двор. Сердце в груди будто на секунду остановилось, прежде чем забиться чаще.

— Что значит — не путалась? — голос сорвался, стал жёстче, чем хотела.

Шепула всхлипнула, прикрыла лицо ладонью — жест быстро оборвался, словно ей было стыдно даже за слабость.

— Чтобы… никто… не видел, — шепотом ответила она. Слова ломались, исчезали в воздухе.

— Он тебя скрывает? — спросила Кира тихо, боясь услышать подтверждение.

Грекиня медленно кивнула, глаза затуманились ещё сильнее. Она словно ушла куда-то в себя, в темноту этой комнаты.

Кира села на край кровати, осторожно, будто боялась спугнуть или причинить боль, держась на расстоянии, не касаясь худых ног женщины.

— Как тебя зовут? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал просто, по-человечески.

— Шепула, — грекиня сглотнула, словно само имя было занозой. — В Греции звали иначе… Но тут так.

— Сколько тебе месяцев?

— Восьмой… может, девятый. Не знаю… — ответила Шепула, глядя в одну точку на стене.

— Повивальная бабка приходит?

Шепула покачала головой, волосы свесились ей на лицо.

— Редко, — грекиня сказала это почти беззвучно, будто слово само сорвалось и ей не хотелось, чтобы оно вообще прозвучало. — Боится.

— Боится чего? — Кира не сразу поняла, кого она имеет в виду, но уже знала ответ.

— Его.

Кира на мгновение закрыла глаза. Всего на миг — как будто хотела отгородиться, перевести дыхание, удержать внутри то, что поднималось холодной волной.

«Конечно боится. Все боятся».

Грекиня заговорила снова, тихо, осторожно, словно каждое слово могло быть опасным:

— Ты… ты новая его жена?

Кира открыла глаза, посмотрела прямо на неё, не отводя взгляда.

— Да.

Шепула медленно покачала головой. Это было не осуждение — скорее жест человека, который уже всё понял раньше других.

— Тебе… не повезло.

У двери слуга неловко кашлянул, будто хотел напомнить о своём присутствии, но Кира повернула голову и одним взглядом заставила его замереть. Он тут же опустил глаза, прижался к косяку, словно хотел исчезнуть.

— Что с тобой? — спросила Кира тише, мягче, садясь ровнее, стараясь, чтобы в голосе не было резкости. — Ты болеешь?

Грекиня пожала плечами. Движение вышло слабым, неуверенным, как у человека, у которого давно не осталось сил даже на равнодушие.

— Я… тут с весны, — проговорила она, запинаясь. — Тут холодно. Сыро. Я… я почти не ем.

— Тебя не кормят? — Кира резко подняла взгляд.

— Кормят… — Шепула отвела глаза, губы дрогнули. — Когда вспомнят.

Кира вскочила так резко, что край кровати скрипнул, а пламя в светильнике дёрнулось, бросив по стенам рваные тени.

— Это… это невозможно, — Кира выдохнула, не веря, как слова могут быть такими простыми и такими страшными одновременно. — Кто за тобой смотрит? Кто отвечает?

— Ничего… не надо, — отозвалась грекиня, голос её стал глухим, словно издали, — Я… я всё равно… не должна была жить.

Кира резко обернулась, шагнула ближе, её пальцы сжались в кулак.

— Кто сказал?

Шепула медленно подняла глаза. На этот раз в них что‑то вспыхнуло, будто огонь под пеплом, тревожный, жгучий. Жизнь впервые прорезалась сквозь слои усталости и холода.

— В ту ночь… он вошёл, — выдохнула она, взгляд её стал стеклянным, застыл где-то в другой жизни.

Кира не пошевелилась, только губы побелели.

— Какая ночь? — спросила глухо, не узнавая собственного голоса.

— Ночь… после гибели… моего мужа, — Шепула выговаривала слова медленно, будто вытаскивала их из себя по одному. — Я уже носила… от него. От Ярополка.

Кира затаила дыхание, плечи напряглись, взгляд застыл.

— И он… знал?

— Думаю… да, — прошептала грекиня, её голос дрожал на последних словах.

— Зачем он…

— Спросила я, — Шепула вдруг перебила её, и в этом перебивании был вызов. — Он сказал: так надо. Княгиня должна быть у живого князя.

Кира опустилась обратно на край кровати, осторожно, будто её ноги вдруг перестали слушаться. Ткань покрывала холодила ладони.

Шепула не отрывала взгляд, продолжала:

— Я сказала… что ребёнок не его. Он… рассмеялся. Сказал… что будет его, если так скажет.

— Господи… — Кира выдохнула, едва слышно, почти беззвучно. В комнате на мгновение стало глухо и тесно, как в колодце.

У двери слуга беспокойно переступил с ноги на ногу, оглянулся на проход, будто хотел уйти, но не решился.

— Княгиня… может… не надо… всё это… — слуга у двери выдавил слова неловко, с испугом, словно сам пожалел, что заговорил.

— Молчи, — сказала Кира, не оборачиваясь, даже не поднимая голоса.

Шепула сжала край одеяла так, что побелели пальцы, ткань натянулась, заскрипела под сухими, ослабшими руками.

— Я думала… он убьёт меня, — проговорила она медленно, с паузами, будто каждое слово приходилось вытаскивать из глубины. — Как мужа. Но… не убил. Просто… спрятал.

— Почему ты… не сказала никому? — Кира произнесла это тихо, почти устало.

Женщина усмехнулась — слабо, без крови, без жизни, уголок рта дрогнул и тут же застыл.

— Кому?

Кира опустила голову. Свет от лучины скользнул по её волосам, выхватил напряжённую линию шеи, плечи, застывшие, будто под грузом.

Тишина в горнице стала плотной, вязкой. Она давила, расползалась по углам, и даже пламя лучины будто горело тише, неувереннее, словно боялось потревожить сказанное.

И наконец Шепула прошептала, почти не разжимая губ:

— Ты… другая. Я вижу. Ты не такая, как он.

Кира подняла глаза. Взгляд её был усталым, растерянным, лишённым уверенности.

— Я… не знаю, кто я, — сказала она после паузы.

— Ты… живая, — ответила грекиня. — И… тебе больно.

Кира не ответила. Она смотрела на стену, на тени, которые дрожали и ползли вверх, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.

Шепула добавила тихо, почти умоляюще:

— Не оставляй меня тут. Пожалуйста.

Кира встала, подошла ближе, осторожно, будто боялась причинить боль, и коснулась её руки — холодной, тонкой.

— Я не оставлю. Я не могу.

Грекиня зажмурилась, и слёзы медленно потекли по щекам, впитываясь в кожу, срываясь на край одеяла.

— Он… забрал всё, — грекиня выдохнула, сдавленно, будто вместе со словами вытолкнула из себя остатки сил. — Мужа. Дом. Честь. Всё.

— Я знаю, — Кира тихо ответила, но сама не поверила этим словам.

— Нет, — Шепула открыла глаза, в её взгляде вспыхнуло упрямство. — Не знаешь. Но узнаешь.

Кира вдруг ощутила, как земля под ногами будто стала зыбкой, и всё тело стало легче, как в сне, когда падаешь в пустоту.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила она, почти шепотом, боясь произнести вслух что‑то лишнее.

— Приходи, — ответила Шепула. — Просто… приходи.

Она кивнула. Слова дались нелегко, но в них было обещание.

— Я приду. Завтра принесу отвары. Мази. И еду.

— Спасибо, — грекиня закрыла глаза, но на губах её дрогнула слабая тень улыбки.

Кира резко повернулась к слуге, который всё ещё стоял у двери, сжимая пальцы так, что костяшки побелели.

— Никому. Ни слова. Если кто-то узнает — тебя казнят первым.

Он побледнел так, что лицо стало почти прозрачным, губы задрожали.

— Я… молчу. Честно.

Кира снова взглянула на Шепулу. В этот миг между ними будто возникло что‑то новое, невидимое, но крепкое. Связь, в которой было больше доверия, чем во всей этой проклятой твердыне.

И впервые за весь день Кира почувствовала, что тут, в гниющем сердце терема, есть ещё одно живое существо, такое же сломанное, как она сама.

— Я вернусь, — сказала она тихо, почти не слышно, но Шепула кивнула — и этого было достаточно.

Кира вышла из горницы, закрыла дверь, прижала ладонь к косяку. За спиной сгустилась тьма, а впереди тянулся сырой коридор, пахнущий страхом, болью и чем-то ещё — совсем новым, хрупким, похожим на союз.