Глава 72. Безмолвный договор

Кира сжала корзину в руках — так крепко, что пальцы побелели, а запястья заныли. Она держала её близко к груди, будто оберегая от чужого взгляда или самого себя, пряча, как воруемое, хотя всё это принадлежало только ей. Корзина была маленькая, скрипучая, сплетена из тонких, гибких ивовых прутьев; на дне, скрытые под серой тряпицей, лежали душистые травы, маленькие пузырьки с мазями и крепко намотанные повязки. Всё это Кира аккуратно накрыла куском старого полотенца, чтобы никто не видел, что внутри.

Она на миг задержала дыхание, проверяя, не стучат ли глиняные крышечки о стекло, — пальцы осторожно прижали каждую вещь на место, чтобы ничего не выдало её ни звоном, ни скрипом. Только убедившись, что всё тихо, она поднялась с лавки, медленно, будто выбиралась из ледяной воды.

В спине тут же кольнуло болью, резкой и тупой, как будто под кожу подложили раскалённый камень. Лицо её скривилось, но Кира не издала ни звука — только вдохнула глубже, плечи напряглись.

Кормилица поднялась с другой лавки, взгляд у неё был внимательный, будто она давно следила за Кира. Братислав, сидевший рядом на полу, был занят своим делом: он терпеливо складывал деревянного коня из коротких, разноцветных кусочков, сосредоточенно склонившись над игрушкой. Руки у него были смелые, ловкие, в пальцах мелькали заусенцы, а губы шевелились — он что-то бормотал себе под нос, не замечая ни тени, ни тревоги, витавшей над взрослыми.

— Ой… не надо, — сказала кормилица. — Княгиня, вы куда? Вам нельзя ходить… вы ещё…

— Я дойду, — перебила Кира. — Не падаю — уже хорошо.

Братислав повернулся.

— Мам, ты опять к ней? К этой… тётке?

— К тёте, да, — кивнула Кира. — Она болеет. Надо помочь.

— Папа скажет нельзя, — серьёзно заявил мальчик. — Он ругается.

— Папа об этом не узнает, — ответила Кира. Голос прозвучал жёстче, чем она хотела.

— Не надо так говорить при ребёнке…

— А как? Как ещё?

Кормилица опустила глаза, взгляд её стал тусклым, застыл где-то между половицами и собственными мыслями. Крупные пальцы нервно потёрли край застиранного фартука, сминая ткань так, что на ней остались тёмные следы. Ладони у неё были шероховатыми, с трещинами, пахли хлебом и дымом.

Движения были скованные, будто она что-то хотела сказать, но сдерживалась — слова застряли в горле вместе с тревогой и усталостью. Она не смотрела на Киру, не обратила внимания на корзину, только ещё сильнее сжала пальцами подол, будто ища в этой привычной работе опору.

— Я не знаю. Я… просто боюсь.

— Я тоже, — сказала Кира. Она поправила корзину на предплечье, чтобы не задевать спину. — Но всё равно пойду.

Братислав тихо поднялся с пола, деревянный конь остался лежать на скамейке среди опилок. Он подошёл к Кире, не торопясь, взгляд серьёзный, чуть нахмуренный — в глазах отражался слабый свет из окна и неуверенность, будто он ещё не решил, можно ли тревожить её сейчас.

Он протянул ладонь и крепко взял Киру за свободную руку. Его пальцы были маленькие, но хват цепкий, тёплый. Кожа на его ладони чуть шершавила — следы от дерева, запах смолы и чего-то детского, простого. Братислав поднял на неё глаза, ищущие, тёмные, словно хотел спросить о чём-то важном, но не находил слов.

В его прикосновении была тревога, поддержка, желание защитить, хотя сил на это у него не было. Кира почувствовала, как эта детская рука будто возвращает её обратно — в этот день, эту комнату, в жизнь, из которой хочется иногда уйти подальше, спрятаться, забыться.

— Я с тобой пойду.

— Нет, — Кира покачала головой. — Ты останешься здесь. Будешь слушаться кормилицу.

— Я не хочу, — он наморщил нос. — Там темно.

— Там, куда иду я, тебе темно не надо, — спокойно ответила Кира. — Там взрослые дела.

— А если тебя опять…

— Не будет «опять», — сказала она. — Сегодня — нет.

Кормилица подхватила Братислава.

— Ну-ка, княжич, пойдём, пойдём. К мамке пришёл лекарь-травник, вот нужно ей…

— Я травник, — буркнула Кира.

— Тем более, — ответила кормилица. Она отвела ребёнка к другой лавке. Там шептала ему что-то успокаивающее.

Кира задержала взгляд на сыне — секунду, может две, будто пыталась запомнить черты, сдержанную тревогу в его глазах, силу маленькой ладони, за которую так легко уцепиться и так трудно отпустить. Потом медленно повернулась к двери, не давая себе оглянуться.

Она пошла, держа корзину ближе к животу. Каждый шаг отсчитывала про себя — будто в этом счёте заключалась сила не согнуться, не показать боли. Первый, второй, третий — нога за ногу, прямо, спина ровнее, чем могла себе позволить. Ткань рубахи тёрлась о рану, но Кира не меняла шага.

В сенях воздух сменился сразу: прохладный, влажный, будто взяли воду из колодца и расплескали по углам. Пахло сырым деревом, плесенью, старыми досками, сквозняком, в котором всегда звучит что‑то чужое. Каждый шаг отзывался тянущей, острой болью — словно внутри спины кто-то медленно, настойчиво тянул за живые нити, по одной, не давая ни расслабиться, ни забыться.

У двери, полуобернувшись, стоял стражник — молодой, небритый, с узким лицом и чуть впалыми щеками. Лицо его было знакомо: этот молчал ночью, не глядя в глаза, когда её провели сюда, не выдав ни жеста, ни сочувствия.

Теперь он медленно посмотрел сначала на корзину — взгляд скользнул по краю, задержался на тряпице. Потом поднял глаза на Киру, быстро, внимательно, будто хотел прочесть по лицу, зачем ей эта корзина и что она собирается делать.

— Куда это вы, княгиня?

— В женские половины, дальше, — ответила она спокойно. — Надо трав принести.

— Приказ был… — он замялся. — Не выпускать без… ну…

— Без чего? — Кира остановилась перед ним. — Без разрешения того, кто меня сюда бросил?

Стражник сглотнул.

— Я… я просто… я на страже. Мне сказали…

— Ты меня сейчас остановишь? — спросила она ровно. — Скажешь: «Назад, княгиня, лежите ровно»?

Он замялся. Потом отвёл глаза.

— Я… не видел, куда вы пошли, — пробормотал он. — Вы… быстро идите, ладно?

— Быстро не получится, — усмехнулась Кира. — Но спасибо.

Кира не замедлила шага и пошла вперёд, чувствуя, как в груди поднимается упрямство — идти, не оглядываться, не останавливаться.

Переход встретил её влажным, застоявшимся запахом: стены дышали сыростью, где-то под потолком висели тёмные пятна старого дыма. Светильники на стенах горели жёлтым, еле заметным светом — лампады чадили, рассеиваясь в углах, не прогоняя ни сумрак, ни тревогу. Тени от резных столбов ползли по стенам, тянулись длинными ломанными полосами, на каждом повороте искажались, становились короче или шире.

Половицы под её ногами отзывались разным скрипом — то тонко, как детский плач, то глухо, будто кто-то стучал по бочке. Каждый шаг отзывался по-своему, словно сам дом слушал и запоминал.

Корзина тяжело тянула за руку вниз, пальцы немели, плечо ныло, будто в него вбили деревянный клин. Спина под рубахой горела и прела — мазь будто превращалась в горячий камень, от неё было тяжело дышать, и на шее собирались капли пота.

На первом повороте из-за стены неожиданно выскочила служанка с большим кувшином. Она едва не столкнулась с Кирой — остановилась резко, тяжело дыша, лицо покраснело, пряди волос выбились из-под платка. Кувшин качнулся в её руках, вода плеснулась внутрь.

— Ой, княгиня! — она едва не врезалась. — Прости… я не видела… вы… вы куда?..

— Там, где темно, — отрезала Кира. — В дальние горницы.

— Там… где эта… гречка? — шепнула служанка.

Она оглянулась.

— Грекиня, — поправила Кира. — Да. Туда.

— Нельзя туда ходить… — служанка понизила голос. — Там… говорят… место не доброе. Там ходят…

— Там ходит один человек, которого заперли, — сухо сказала Кира. — Всё.

— Я… я ничего не говорила, — поспешно заверила служанка. Она почти побежала дальше, прижимая кувшин.

Кира не сбавила шаг и пошла дальше, обнимая корзину покрепче, будто это давало ей хоть какую‑то защиту. Повороты перехода тянулись один за другим — каждый всё темнее, всё тише. Звуки гасли, как свечи: сперва исчезли голоса из ближних покоев, потом стих и сдулся смех дружинников, будто их никогда и не было. Остался только скрип половиц под ногами — каждый по-своему жалобный. Да слабое потрескивание масла в светильниках, где‑то очень далеко. И её собственное дыхание, чуть сиплое, прерывистое.

На одном пролёте она остановилась, прислонилась плечом к стене — короткая передышка. Тяжесть в спине усилилась, отдавала под рёбра, но она выпрямилась, выдохнула сквозь зубы и пошла дальше. Не позволяла себе задерживаться дольше пары ударов сердца: если дать себе волю, можно остаться так стоять, пока не рассветёт.

К подходу к дальней горнице подвела не память — запах. Здесь воздух стоял, тяжелел на вдохе: в нём жила сырость, затхлость, какая‑то густая, будто мокрая шерсть, которую давно не сушили. Светильник под потолком едва тлел, давая только пятна мутного жёлтого света. Стенка возле двери пошла тёмными пятнами плесени, будто сама комната старела вместе с её жильцами.

Кира остановилась, подняла руку и постучала тихо, почти неслышно, так что даже самой показалось — не услышат. Несколько долгих секунд — тишина, ровная, плотная, как ткань.

Потом за дверью послышался слабый, неровный шорох — будто кто-то в комнате отодвинул тяжёлое полотно, встал, ищет опору.

— Кто?

— Это я. Кира, — отозвалась она. — Могу войти?

Тишина в коридоре натянулась, словно верёвка, которая вот-вот лопнет. Сквозняк потянулся из-под двери, принёс с собой запах чего-то чужого, солёного, будто мокрый берег у реки.

Щёлкнул замок — звук короткий, осторожный, будто кто-то не хотел, чтобы его услышали лишние уши. Дверь медленно открылась ровно на ладонь, совсем немного, только чтобы можно было выглянуть.

На пороге появилась грекиня — только краешек лица, половина щеки, тень от волос на щеке. Глаза у неё были большие, тёмные, как глубокая вода, полные страха и настороженности. Она не сразу узнала Киру, вглядывалась, не решаясь открыть шире, взгляд метался — от корзины к лицу, от лица к пустому коридору. Щека у неё подрагивала, в уголках рта — тонкая складка тревоги.

— Ты… — прошептала она. — Здесь.

— Да.

— За… тобой нет никого?

— Нет.

Грекиня открыла дверь шире, поспешно отступила вглубь комнаты, давая Кире пройти. Внутри сразу пахнуло глухой сыростью и тяжёлым, затхлым воздухом — казалось, что за этой дверью вечная осень, и тепло сюда не доходит.

Окна как такового не было: только крохотная щель под потолком, сквозь которую едва пробивался слабый свет, больше похожий на серую пыль, чем на солнце. По углам валялись клоки паутины, стены местами темнели от плесени, а под ногами тянуло холодом — каменный пол всегда держал влагу.

На низкой, широкой лежанке, устланной старыми, вытертыми подушками и затёсанным временем мехом, лежала грекиня. Её тело почти не двигалось, только грудь поднималась и опускалась часто, неровно. Лицо было бледное, как полотно, под глазами сине‑чёрные круги, губы потрескались. Грубая рубаха топорщилась над огромным животом, так что казалось, будто он живёт отдельно от самой женщины. Щёки впали, взгляд метался по комнате, как у зверя в клетке.

Кира осторожно, чтобы не зашуметь, поставила корзину на табурет у входа. Ткань, прикрывающая травы и пузырьки, чуть сдвинулась — запахи полыни и зверобоя тут же наполнили сырой воздух горницы.

— Я принесла мазь, отвары. Чтобы… легче было.

Грекиня смотрела на неё, будто не верила.

— Ты… ходишь. Тебе… больно, да?

— Да, — честно ответила Кира. — Больно.

— Тебе… нельзя стоять долго, — грекиня шагнула ближе. — Садись.

— Если сяду, мне будет сложнее встать, — усмехнулась Кира. — Давай сначала дело.

Кира наклонилась к корзине, руки у неё дрожали — то ли от усталости, то ли от влажного холода, что стоял в горнице. Она осторожно подняла тряпицу, открыла корзину шире. Пальцы сразу нащупали знакомый пузырёк — глиняный, гладкий, с тёмной крышечкой, запах пронзительный, лекарственный.

Рядом лежал небольшой мешочек, завязанный тесёмкой. Ткани чуть влажные от свежих трав, пахло горько — полынью, зверобоем, сушёной мятой. Кира аккуратно положила пузырёк на край табурета, потом вынула мешочек, придерживая его ладонью, чтобы не рассыпать ни листочка.

Всё это она разложила не торопясь, склонившись, будто старалась не только ничего не забыть, но и собрать всю силу, что ещё осталась — в руках, в плечах, в голосе, который так легко мог сорваться на шёпот.

— Это — от боли. Пить по чуть-чуть, не больше трёх глотков за раз. Это — от отёков, ноги беречь. А это… — она подняла баночку с густой мазью, — если снова начнёт тянуть поясницу.

Грекиня взяла баночку аккуратно. Будто это было что-то святое.

— Ты… помнишь, я тебе… я ночью… — она запуталась в словах. — Я тебе тоже…

— Помню, — кивнула Кира. — Поэтому и пришла.

В комнате повисла тягучая, вязкая тишина. Несколько секунд никто не решался нарушить её — будто слово могло сразу сделать больнее, сильнее, чем нужно.

Кира тяжело опёрлась бедром о край табурета, чуть наклонилась вперёд, чтобы хоть как-то снять глухую, грызущую боль со спины. На мгновение стало легче — тепло от дерева чуть согрело сквозь тонкую ткань, мышцы расслабились, дыхание стало ровнее. Она положила руку на край табурета, пальцы впились в дерево, чтобы не дрожать.

Грекиня на лежанке смотрела исподлобья, не двигаясь, будто сама стала частью этого тяжёлого, низкого меха. В её взгляде было столько усталости, что казалось — ей больше не хватит сил даже на страх.

— Как он ведёт себя с тобой? — тихо спросила она.

Грекиня дёрнулась.

— Не спрашивай.

— Я и так знаю, что плохо, — ответила Кира. — Но мне важно. Ты в состоянии ещё выносить?

— Я… я должна, — грекиня опустила глаза. — Ребёнок. Если я… если что со мной…

Грекиня попыталась что-то сказать, но слова застряли где-то на вдохе. Она лишь крепче обхватила руками свой живот, пальцы побелели на рубахе, ногти вжались в ткань, будто только так можно было сдержать внезапную волну боли или страха. Губы у неё дрогнули, подбородок мелко задрожал.

Кира медленно подошла ближе, отодвинув корзину ногой в сторону, чтобы не споткнуться. Она ступала осторожно, будто каждое движение могло спугнуть неуловимый покой этой мрачной, душной комнаты. На полу под ногами собрался тёплый пар — дыхание влажного камня. Рядом с лежанкой воздух был плотнее, насыщен дыханием и болью, которые нельзя было скрыть ни травами, ни притушенным светом.

Кира наклонилась, поймав взгляд грекини, и задержалась на мгновение — взглядом, движением, дыханием, давая понять: она здесь, она рядом.

— Можно?

— Что?

— Я потрогаю.

Грекиня слегка кивнула — едва заметно, будто каждый жест отнимал у неё лишние силы. В её глазах мелькнула короткая, почти беспомощная благодарность, но она быстро угасла, спряталась за усталостью.

Кира медленно опустилась на корточки у края лежанки и осторожно положила ладонь на живот грекини. Кожа под рубахой была горячей, туго натянутой, словно под ней что-то напряжённо жило своей собственной жизнью. На ощупь — мягкий холм, где каждая складка ткани отзывалась пульсом, тепло било сквозь тонкую материю.

Через несколько секунд Кира почувствовала лёгкое движение под ладонью. Слабый толчок, будто кто-то внутри робко попытался подвинуться, отозваться на прикосновение. В этот момент всё вокруг на миг замерло: только её рука, горячая кожа и осторожная жизнь под пальцами.

— Двигается… — сказала она.

— Да. Он… он сильный. Это… от Ярополка.

Кира кивнула коротко, будто подтверждая себе то, что и так давно понимала. Внутри уже не было удивления — только усталое принятие и тёплая тяжесть, что ложилась всё глубже под рёбра. Но вслух, в сырой тишине этой горницы, каждое слово звучало иначе: весомее, страшнее, настоящим.

Она медленно убрала руку, посмотрела на грекиню — взгляд стал мягче, внимательнее, в нём не было лишних слов, только понимание того, что сказать — значит признать вслух, что впереди долгий, тревожный путь, где никто не даст обещаний.

В комнате пахло полынью, потом и сжатыми страхами, которые кружили между стенами вместе с влажным воздухом.

— Я… я уже носила его ребёнка, когда… когда этот… — она сглотнула, — когда Владимир пришёл. В ту ночь. Он… он меня… взял. Я сказала… сказала, что уже беременна. Но ему… ему всё равно.

— Он сказал: «Теперь ты моя. Всё, что в тебе — моё».

Кира убрала руку медленно.

— Он так и сказал?

— Да, — грекиня кивнула. — Я… я думала, убьёт. Или… или выгонит. Но он… оставил. Как трофей. Как…

— Как вещь, — закончила Кира.

— Да, — выдохнула грекиня. — Как вещь.

Они обе замолчали, тишина между ними стала плотной, вязкой, будто за этим молчанием пряталось сразу всё — и страх, и слабая надежда, и усталость, которую никто не решался произнести вслух.

Кира, не в силах больше держать ровную спину, медленно оперлась ладонью о край стола. Доски были холодными, шероховатыми, под пальцами осталась пыль. Боль в спине сразу накатила новой волной — жёсткой, давящей, будто кто-то тяжёлый лег сверху. Она сжала зубы, плечи опустились.

Грекиня вдруг заметила это движение. Её глаза встревоженно расширились, она чуть дёрнулась, словно сама на секунду почувствовала ту же боль. Рука соскользнула с живота, на лице мелькнуло беспокойство. Она искоса смотрела на Киру, ожидая — то ли слов, то ли объяснения, то ли слабого утешения, которое никто здесь уже не умеет давать.

— Тебе… тоже больно. Сильно. Он… тебя…

— Видели все, — коротко ответила Кира. — В сенях.

— Я… я слышала крики, — грекиня сжала край подола. — Я не могла выйти. Мне… мне запретили.

— Ничего страшного, — сказала Кира. — Ты уже сделала больше, чем весь терем. Ты пришла ночью.

— Я… я просто не могла… слышать, как ты там одна, — прошептала грекиня. — Страшно, когда бьют. А когда после… ещё страшней.

Кира кивнула.

— После — хуже, чем во время, — согласилась она. — Это правда.

Грекиня подняла взгляд.

— Ты… ты не боишься его?

— Боюсь, — честно ответила Кира. — Но больше боюсь не успеть вытащить своего сына живым из всего этого.

— Своего? — грекиня осторожно. — И… этого.

Грекиня кивнула на свой живот — коротко, почти незаметно, взгляд её стал ещё тревожнее. Губы дрогнули, будто она хотела что-то спросить или оправдаться, но так и не решилась произнести ни слова.

Кира медленно перевела взгляд на выпирающий под рубахой живот. Пригляделась внимательнее: под тонкой, натянутой кожей мерцали жилки, живот подрагивал то ли от внутреннего движения, то ли от едва заметных спазмов. В этом простом жесте, во всей его уязвимости было что-то почти невыносимое — обнажённая надежда и страх вперемешку.

Она вглядывалась, задержала дыхание, словно надеялась уловить малейший признак угрозы или спасения. Внутри стало беспокойно, как перед грозой, когда воздух тяжелеет, а сердце начинает биться чаще.

— И этого. Тоже. Хотя он — напоминание обо всём. О том, что было.

— Я… люблю его, — выдохнула грекиня. — Ребёнка. Хоть он и…

— Любишь, потому что это ребёнок, — сказала Кира. — А не потому, чей отец.

Грекиня всхлипнула.

— Ты… вы… вы странная.

— Почему?

— Ты говоришь… как будто… как только ты… ты одна нормальная здесь.

— Может, так и есть. Ненадолго.

Кира потянулась к табурету, взяла маленький мешочек с травами — тугой, тёплый, с грубой тесёмкой, пахнущий полынью и мятой. Она на секунду задержала мешочек в руке, чувствуя, как тепло и аромат перебивают сырость комнаты, затем медленно наклонилась вперёд.

Осторожно вложила мешочек в ладонь грекини, пальцы её обвили ткань сразу, цепко, как будто это было нечто гораздо важнее обычного сбора трав. Кожа у грекини была прохладная, влажная, дрожащая. Она прижала мешочек к себе, не сразу отпуская взгляд Киры — в этих глазах было слишком много не сказанного, и ни одна из них не нашла бы слов, чтобы это расшевелить.

В воздухе смешались запах трав, старого меха и глухой страх, который нельзя ни разделить, ни отдать другому.

— Смотри. Это — пить на ночь. Поможет спать. Но не каждый день. Иначе привыкнешь.

— Ладно.

— Если будет жар или кровь… — она посмотрела в глаза грекини, — сразу скажешь. Не молчи.

— Кому?

— Мне, — просто сказала Кира. — Или Улебу. Он передаст.

— Он… он хороший, этот воин?

— Лучше многих здесь, — ответила Кира. — По крайней мере, пока.

Грекиня кивнула тихо, будто подтверждая что-то очень важное только для себя. Её пальцы ещё крепче сжали мешочек, костяшки побелели, а плечи чуть расслабились — совсем немного, но заметно, как после долгой тревоги, когда впервые дают передышку.

Потом она медленно шагнула ближе к Кире, движения осторожные, будто каждый шаг давался с трудом. Тяжёлый живот качнулся вперёд, подол рубахи задел край лежанки. Грекиня почти вплотную подошла к ней, в глазах мелькнула слабая, уставшая благодарность — и настороженность, как у зверя, которого прижали к стене, но дали кусочек хлеба.

Воздух между ними стал гуще, наполнился дыханием, тревогой и тем простым человеческим теплом, которое возможно только в тяжёлых местах, где нет чужих.

— А если… если… он узнает, что ты у меня была?

— Он — кто?

— Князь.

Кира слегка пожала плечами — будто хотела сказать, что не всё в её силах, что-то выходит за пределы и стараний, и лекарств. Движение оказалось неосторожным: боль резко кольнула в спине, отдалась тупым жаром под самой кожей. Губы на миг побелели, дыхание сбилось, но Кира не дала ни звука, ни тени боли отразиться на лице.

Она смотрела на грекиню спокойно, чуть устало, не отводя глаз. В этом взгляде было что-то крепкое, сдержанное, как у того, кто много видел и давно привык терпеть. Пальцы непроизвольно сжались в кулак, но жест остался незаметным, спрятанным под складками рубахи.

Тишина повисла между ними — теперь уже иная, не тяжёлая, а чуть мягче, полная пустого, упрямого согласия жить и выносить.

— Значит, узнает.

— Он может… снова…

— Сможет, — перебила она. — Это не отменяет того, что ты нужна помощи. И я тоже.

Грекиня прикусила губу.

— Ты… с ума сошла.

— Возможно, — кивнула Кира. — Но в этом доме по-другому не выжить.

Они стояли молча, плечом к плечу в тесной, душной горнице, где воздух густо пах травами и людским страхом. Время будто растянулось, застыв, позволяя каждой из них пережить свою тишину — долгую, натянутую, но уже не совсем враждебную.

Грекиня первой нарушила молчание. Её голос прозвучал очень тихо, почти шёпотом, будто она боялась спугнуть собственные мысли:

— Спасибо.

— Не за что.

— Нет, — она покачала головой. — За всё. За то, что ты не смотришь на меня как на… как на грязь.

— Я на себя так теперь смотрю. На нас обеих. На всех нас, кто здесь. Мы все… в одной яме.

Грекиня качнула головой.

— Нет. Ты… ты другая.

— Не льсти, — резко сказала Кира. — Я такая же. Только из другого времени.

— Что?

— Ничего, — обрубила она. — Неважно.

Она подняла корзину.

— Я пойду. Если кому-то станет хуже — шли к Улебу. Он найдёт меня.

— Ты… вернёшься?

Кира замялась, тяжело сглотнула, взгляд её скользнул по стене, будто она искала там готовый ответ. Спина ныла так, что хотелось опуститься прямо здесь, на пол, просто чтобы не держать больше вес собственного тела. Ноги налились свинцом, гудели — в них ощущалась каждая ступенька, каждый прожитый сегодня час. В голове звенело от усталости и жёсткой, тупой боли; она мечтала только о том, чтобы лечь и не вставать, спрятаться где-нибудь, где её не достанет ни свет, ни чужие просьбы.

Но она не позволила себе этого, просто глубже вдохнула, собирая остатки сил. Глаза стали жёстче, плечи выпрямились — всё то же молчаливое упрямство, из которого она выковывала свой день.

— Вернусь, — сказала она. — Раз уж начала.

— Я буду ждать, — выдохнула грекиня. — Ты… когда здесь… не так страшно.

Кира ничего не сказала — только кивнула коротко, словно обещание было заключено не в словах, а в самом движении головы. Она повернулась, шагнула к двери, не оглядываясь.

Переходы встретили её всё тем же терпким запахом сырости и железа, от которого першило в горле. Тени от светильников тянулись по стенам, качались на каждом повороте, будто кто-то вёл за ней наблюдение из темноты. Терем жил своей жизнью: где-то скрипели балки, на чердаке пробежала мышь, в глубине гулко хлопнула дверь — всё это сплелось в тихое, неустанное дыхание старого дома.

Но теперь, возвращаясь тем же путём, Кира ощущала, что воздух стал другим. Он не стал легче — всё так же давил на плечи, нёс в себе тревогу, усталость, память о боли и страхах, что бродили здесь веками. Просто теперь этот воздух был ей понятнее, ближе. В нём не было ничего нового, ничего, чего бы она ещё не пережила.

На очередном повороте из полумрака появилась Марена. В руках у неё аккуратно сложены полотенца — белёсые, чуть влажные, с запахом пепла и мыла. Девушка шагнула вперёд, взгляд её стал осторожным, но уже не прятался, как раньше.

— Вы… вы были там? — шепнула она.

— Была, — ровно ответила Кира.

— Она… жива?

— Пока да.

Марена сглотнула.

— Вы… вы не боитесь, что вас за это…

— Боюсь, — сказала Кира. — Но я больше боюсь, что мы все здесь превратимся в камень.

— Уже… почти, — пробормотала Марена.

— Не совсем, — Кира поправила корзину. — Раз ты спрашиваешь — значит, ещё нет.

Кира не остановилась, только кивнула Марене, пройдя мимо, и пошла дальше по коридору, ступая чуть медленнее — не спеша, но не позволяя себе расслабиться.

Когда она вернулась в свою светлицу, вечер уже начал сгущаться. Воздух стал холоднее, свеча у очага едва тлела. Братислав спал — раскинулся поперёк лавки, одна рука сползла на пол, вторая сжимала деревянного коня. Щёки у него были розовые, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, спокойное. На лице осталась какая-то детская упрямость, которой не сбить ни тревогой, ни поздним часом.

Кормилица сидела рядом на табурете, у самых ног мальчика. Она перебирала нитку, разматывала её из клубка, пальцы работали быстро, привычно, будто всё вокруг не существовало. Глаза у неё были усталые, но внимательные, и она время от времени бросала короткие взгляды на Братислава, как бы проверяя, дышит ли он спокойно.

В комнате стояла полутьма, тени от свечи ползли по стенам, казалось, здесь всё успокоилось, замерло до утра. Только запахи трав и мази напоминали о том, что боль ещё где-то рядом — просто затаилась на время.

— Ну? — тихо спросила она. — Ты дошла?

— Дошла, — ответила Кира. — И вернулась.

— Он не знает, — прошептала кормилица. Она кивнула вверх, туда, где был княжий покой. — Пока не знает.

— И хорошо, — устало сказала Кира. — Чем меньше знает — тем дольше поживём.

Кира опустилась на край другой лавки, стараясь делать всё медленно, чтобы не задеть спину, не потревожить свежие швы под рубахой. Лавка скрипнула под её весом, дерево было прохладным, чуть влажным от сырости, и Кира с облегчением позволила себе хотя бы эту паузу.

Корзина выскользнула из её рук и с глухим, глуховатым стуком упала на пол — травы внутри чуть звякнули, пузырьки перевернулись, но ничего не разбилось. Звук этот прозвучал неожиданно громко, будто окликнул всю комнату, встревожив сонную тишину.

Кормилица подняла глаза, внимательно посмотрела на Киру. Взгляд её был цепкий, внимательный, прожигающий — она сразу увидела всё: синеву и жёлтые полосы под глазами, тяжёлую, усталую складку у рта, напряжение, застывшее в челюсти и плечах. Поняла, что Кира держится только на упрямстве — и на чём-то ещё, что трудно назвать. В этот момент кормилица отложила нитку, руки замерли на коленях.

— Кира… — впервые за долгое время она назвала её по имени. — Ты… ты точно выдержишь всё это?

Кира посмотрела на спящего сына.

— У меня нет выбора, — сказала она. — Я либо выдержу, либо здесь всё кончится сразу.

— Всё — это что?

— Всё — это я, он и тот ребёнок, которого я сейчас держу в живых в другой горнице, — ответила Кира. — В одной клетке два мальчика. Им придётся жить в этом мире. Значит, кто-то из нас должен не сойти с ума.

Кормилица опустила голову.

— Я не понимаю, как ты…

— И не надо, — мягко оборвала её Кира. — Просто следи за Братиславом. Остальное — моё.

Кира осторожно откинулась спиной к стене, только слегка коснувшись дерева, чтобы не зацепить раны, не спровоцировать новую вспышку боли. Она закрыла глаза, задержав дыхание на миг, позволяя себе эту короткую передышку — больше для головы, чем для тела.

В комнате, как и во всей женской половине терема, царил сдержанный, размеренный порядок. Здесь никто не задавал лишних вопросов, не повышал голос, не спорил — все привыкли существовать в полутоне, подчиняясь негласному закону тишины. Только шуршание одежды, тихие шаги по дощатому полу, еле слышное журчание воды в кувшине — эти звуки становились чем-то вроде музыки, общей для всех.

Но иногда, когда ночь становилась особенно густой, по тёмным переходам проходила одна женщина — чьи шаги звучали чуть по-другому, твёрже, чем у остальных. Это были шаги того, кто ещё помнил, что под этим порядком и молчанием живёт нечто человеческое: тревога, усталость, редкая забота и боль, которую нельзя выговорить. И в этих коротких, уверенных шагах угадывалась жизнь, не сломленная стенами и правилами, — жизнь, которая держит этот дом от распада.