Глава 71. Новая норма

Свет в светлице был тусклый, тягучий — будто его только что впустили из-за оконца, и он не торопился занять своё место. У печи потрескивала тонкая лучина, запах гари смешивался с чем-то едва уловимым, чужим, будто старым сукном. Девушка-пряха сидела у дальней стены, её волосы выбивались из-под повязки, глаза упрямо опущены к собственным босым ногам. Она не поднимала взгляда, прядь в руках её едва двигалась. В уголке рта проступила складка, — приказ был ясный: к этой не подходить, лишнего не спрашивать, и вовсе будто не замечать.

Кира устроилась на лавке боком, осторожно, будто каждое движение могло заставить её спину вновь загореться болью. Рубаха снята до пояса, аккуратно сложена, лежала рядом — ткань мягкая, стёртая, издавала запах мыла и старых трав. Открытые плечи покраснели, местами темнели синяки и ссадины, тонкая кожа чуть влажная от мази, которую она без толку пыталась нанести. Миска стояла на полу, мазь густая, белёсо-зелёная, с резким запахом полыни и чего-то ещё — горького, будто земля после дождя. Руки дрожали, и мазь стекала на доски, оставляя пятна; в комнате стоял сырой дух — травы, воск, дым и страх, слишком много всего.

Кира втянула воздух, носом — осторожно, как учат терпеть боль, но лицо тут же скривилось: в спине резануло, дыхание оборвалось, в висках зазвенело.

В этот момент в дверях послышались шаги. Они были лёгкие, будто кто-то пытался идти тише, чем умеет, и всё равно половик под ногами шевельнулся, чуть скрипнул пол.

— Можно?

Кира медленно подняла глаза, моргая от рези — свет, даже мутный, резал после долгого взгляда в пол.

В проёме стояла одна из местных девушек — та самая, что всегда держалась особняком, младше остальных, русоволосая, с тонкой шеей и неловкой походкой. Её коса выбилась из-под платка, щека расцвела пятном — то ли от холода, то ли от волнения. Имя так и не отпечаталось в памяти Киры — то ли Марена, то ли Марина, всё путалось, и каждое новое лицо сливалось с остальными.

Девушка переминалась с ноги на ногу, растирая ладони о грубый подол. Она старалась не смотреть прямо на Киру, взгляд ускользал в сторону — на стены, на лучину, на пустую миску, будто надеялась раствориться в этом простом, бедном пространстве. Дыхание у неё было частое, плечи вздрагивали.

— Можно? — повторила она чуть громче.

— Делай, что тебе велели, — ответила Кира.

— Мне… мне велено принести… чистую тряпицу. И воду.

— Приноси.

Девушка шагнула ближе, осторожно, словно боялась задеть воздух. В руках у неё дрожал глиняный ковш, на локте висели сложенные вдвое полотенца — чистые, белёсыми полосами, ещё пахли печью. Она опустила ковш на лавку у самого края, полотенца уложила рядом, касаясь пальцами каждой складки, будто проверяла, все ли на месте.

Потом, замерев, чуть наклонилась вперёд, бросила короткий взгляд на обнажённую спину Киры — взгляд настороженный, полный неловкости и жалости. В уголках губ мелькнуло что-то похожее на извинение, тонкое, неуверенное. Девушка тихо выдохнула, будто набираясь храбрости, и едва слышно произнесла:

— Оно… сильно… да?

— Да, — сухо отозвалась Кира.

— Я… я могу помочь… если хочешь.

Кира задержала взгляд на девушке дольше, чем раньше, теперь вглядываясь внимательнее, будто пытаясь разглядеть за неловкими движениями и чужой робостью что-то настоящее. Лицо у девочки было бледное, нос блестел от мороза, глаза чуть расширены — в них стоял страх, но не тот, что от приказа, а свой, искренний, будто она сама выбрала остаться и подойти ближе, несмотря на запреты.

Щёки у неё едва порозовели, губы прикусаны. Руки сжаты в кулаки, но всё равно дрожат — не от холода, а от напряжения. Она снова подняла взгляд на Киру, встречаясь глазами — и не отвела, только плечи сжались, будто ждала упрёка или грубого слова.

— Нет, — мягче сказала Кира. — Я сама.

— Просто… — Девочка куснула губу. — Просто больно ведь… видно.

Кира медленно отвела взгляд, будто не выдержала этого короткого, пронзительного взгляда. Пальцы снова неловко потянулись к миске с мазью, но дрожь в руках не унималась. Она скользнула глазами по стене, по узору трещин, по сизым полосам копоти у очага — куда угодно, только не на ту, что стояла рядом.

В груди тесно сжалось, захотелось сказать что-то простое, нужное, но язык не повернулся. Кира лишь глубже вдохнула, втягивая в себя терпкий запах трав, и осталась молча сидеть, уставившись в пол, будто отгородившись от комнаты и от девочки, и от собственных мыслей.

— Спасибо. Но я справлюсь.

Марена чуть заметно кивнула, будто одобряла чьё‑то молчаливое решение, и осторожно, скользя подошвами по полу, отступила к двери. Плечи у неё поникли, локти прижаты к бокам, в руках всё ещё сжимался край полотенца — до боли, как спасательный канат. Она уже почти скрылась за притолокой, но вдруг замешкалась, будто вспомнила что‑то важное, чего не решалась сказать или сделать.

Остановилась, не глядя в сторону Киры, голова чуть склонена. Сквозь щель в двери пробивался полоской более яркий свет, коснулся её лица, выхватил русые волосы, тень от ресниц. Марена замерла, тяжело сглотнула, пальцы нервно перебирали ткань.

— Княгиня… можно… можно спросить?

Кира устало прикрыла веки, позволив себе на секунду спрятаться от всего — от угловатого света, от тяжёлого воздуха, от чужих взглядов и запахов, которые липли к коже сильнее мази. Ресницы дрогнули, в висках отозвалась тупая пульсация. Она не слушала больше ни шороха у двери, ни тихого дыхания за спиной. Всё тело как будто отяжелело — плечи опустились, пальцы чуть сжались на коленях, затылок ныл, прося покоя.

На миг в голове стало пусто, тише — мысли потонули в усталости. Она вцепилась в эту тишину, как в спасение, не желая возвращаться к боли, словам и ожиданию, которое нависло над комнатой, будто толстый слой копоти на потолке.

— Спрашивай.

— Это… это теперь всегда так будет? Он… он ведь… — Девочка сглотнула. — Он ведь раньше… ну… не так.

Кира медленно открыла глаза, чувствуя, как ресницы цепляются друг за друга, будто между ними засело что-то лишнее, тяжёлое. Взгляд её сперва блуждал по полу, по скошенной тени от табурета, по неровным доскам, где отпечатались тёмные капли мази. Воздух был густой, тёплый — за время, что она сидела с закрытыми глазами, всё вокруг стало будто ещё ближе, теснее, будто стены медленно сдвинулись.

Свет в светлице почти не изменился, всё тот же мутный, холодный, но теперь его стало больше — из-за двери струился тонкий луч, выхватывая из полумрака кромку скамьи и край её колена. Кира задержала дыхание, прислушалась: в комнате было тихо, только печка потрескивала, где-то за стеной глухо ухнуло — кто-то из мужчин, наверное, стукнул вёдрами по двору.

Она посмотрела в сторону двери — Марена всё ещё стояла там, не решаясь уйти окончательно, замершая между светом и тенью.

— Не знаю.

Девочка опустила голову, подбородок коснулся груди, тонкие русые волосы сдвинулись вперёд, закрыв лицо почти полностью. Она стояла тихо, будто пряталась от лишнего взгляда, плечи сжались ещё сильнее, будто кто‑то невидимый держал их за спину. Край полотенца скомкался в её руке, пальцы побелели от усилия.

Дыхание вырвалось коротко, неуверенно — едва слышно. Казалось, она ждёт разрешения, но не отваживается спросить, и молчание в светлице стало вязким, цепким, будто сама комната не хочет отпускать никого из них.

— Он страшный, когда злится. И когда пьёт. Мы все… мы все боимся.

Кира едва заметно усмехнулась уголком губ — движение получилось нерадостным, будто привычным больше, чем осознанным. На миг по лицу пробежала тень — то ли усталости, то ли сухой иронии, с которой она встречала всё новое за эти дни.

В уголках рта тянулась усталость, во взгляде — скупое равнодушие, в котором пряталось что-то горькое. Она не смотрела на Марену прямо, скользнула взглядом по стене, по рассыпанным на полу тряпкам, по руке, в которой ещё дрожала мазь. Внутри всё было тяжёлым, затянутым тугой верёвкой: ни сказать, ни отпустить, ни рассмеяться по-настоящему.

«Смешно — она боится сильнее меня».

— Я тоже боюсь, если тебе легче.

— Нет, — покачала головой девушка. — Не легче. Просто… жалко.

Кира чуть подняла бровь, словно не понимая, чего именно ждёт от неё эта замершая у двери девочка. Взгляд стал острым, внимательным, с ноткой недоумения — не вызова, а привычки разглядывать людей, ловить их жесты и паузы.

В складке меж бровей появилась тень, губы остались поджатыми, левая рука непроизвольно скользнула по обнажённой спине, будто проверяя: всё ли на месте, не выглядела ли она слишком уязвимой. В комнате снова стало тихо, даже дыхание Киры стало едва слышно. В воздухе повисла осторожность, как перед дождём, когда небо вот-вот сорвётся.

— Кого?

— Вас.

Кира вдруг замолчала, будто наткнулась на что-то неожиданное — рот приоткрылся, но слова так и не вышли. Грудь едва заметно вздрогнула, дыхание сбилось на короткий, неглубокий вдох. Она смотрела на Марену внимательно, но в глазах промелькнуло удивление — искреннее, почти растерянное.

«Не здесь. Не это слово. Не сейчас», — мелькнуло в голове, и от этой мысли стало странно холодно между лопатками, словно кто-то открыл окно в самый неподходящий момент.

Кира сглотнула, сжав зубы, чтобы случайно не ответить слишком резко или слишком мягко. В уголках глаз зазвенела усталость, в пальцах снова появилась слабая дрожь.

— Иди, — сказала она тихо. — Если кто увидит, что ты стоишь без дела, будет хуже.

Марена почти бегом выскользнула за порог, дверь осталась приоткрыта — деревянный косяк скрипнул, сквозняк тут же втянул в светлицу тонкую струю холодного воздуха. Девочка не обернулась, шаги её быстро стихли, только на полу остался комочек белой пыли от её торопливых сапожек.

Кира слабо вздохнула, потянулась к полотенцу — ткань была шероховатая, чуть влажная на ощупь. Она опустила тряпицу в глиняную чашку, вода сразу стала мутной. Медленно, осторожно, чтобы не разлить лишнего, провела по спине — там, где кожа была свежей, вспухшей, горячей.

Жар накрыл мгновенно, будто ожог, будто кто-то приложил к спине раскалённое железо. Кира вдавила зубы в губу, чтобы не застонать, воздух втянула резко, отчего в груди стало тесно, а перед глазами мелькнули тёмные пятна.

На мгновение показалось, что вся светлица сжалась до этих нескольких движений — влажной ткани по коже, тяжёлого дыхания и тихого треска лучины у очага.

— Чёрт…

Мазь густо пахла зверобоем и терпкой смолой, запах сразу забил нос, прилип к коже, будто липкий янтарь. Кира набрала немного пальцами, склонилась вперёд, чтобы удобнее было дотянуться до раны. Пальцы в мази дрожали, но всё равно она аккуратно, с напряжённой сосредоточенностью провела по первой полосе — длинной, неуклюжей, будто её нарочно изломали, края вздулись, стали лиловыми, горячими на ощупь.

Кожа под мазью вспыхнула болью сразу, как только она коснулась её.

Жгло — будто под кожу залили раскалённую воду.

Очень. Жжение расходилось волнами, забирая остатки сил, в глазах помутнело, ладонь непроизвольно дернулась, но Кира не позволила себе бросить.

Губы её сжались в тонкую линию, дыхание оборвалось, глаза сузились — только бы не завыть, не выдать себя, не дать боли вырваться наружу.

— Ну давай… — пробормотала она себе под нос. — Давай, дыши…

Она продолжала смазывать раны — одну за другой, медленно, будто отсчитывала время по этим движениям. Мазь ложилась тяжёлым, холодным слоем, но под ней каждая царапина вспыхивала болью сильнее прежнего. Плечи у Киры тряслись, то ли от слабости, то ли от попытки удержаться, чтобы не сорваться на крик. Иногда пальцы соскальзывали с края раны, мазь размазывалась по здоровой коже, и тогда Кира резко прикусывала губу, почти до крови — чтобы не позволить звуку вырваться.

За спиной девушка-пряха замерла. Пряжа выпала из её рук, так и повисла между пальцами, не касаясь пола. Она не поднимала головы, сидела, вжавшись в стену, будто надеялась, что, если не будет шевелиться, не услышит чужой боли, не станет её частью.

Кира что-то тихо проговорила себе под нос, едва слышно, словно пыталась уговорить собственное тело потерпеть ещё немного, дожить до конца этих мучительных движений, не сдаться. Голос её был срывающимся, глухим, больше похожим на шёпот сквозь зубы.

— Это не самое страшное… хуже было. Хуже. И будет.

Кира потянулась за небольшим металлическим зеркальцем, что валялось на столе между миской и сложенной рубахой. Осторожно взяла его в ладонь — зеркало было мутное, местами потускневшее, но всё равно отражало её лицо достаточно чётко, чтобы она увидела в нём то, что хотела избежать.

Бледная кожа тянулась к губам с синеватым оттенком, под глазами тяжёлые круги, тёмные, будто от давнего недосыпа. Скулы заострились, тень от них падала на щёку — там как раз наливался свежий синяк, переходящий с багрового на глухой зелёный. Ткань под глазом была натянута, как плёнка, каждая мелкая морщина казалась глубже, взгляд — усталым, неузнаваемым.

Кира осторожно коснулась синяка кончиком пальца. Кожа тут же откликнулась — боль дрогнула, будто под слоем ткани кто-то провёл по нерву острым ножом. Она втянула воздух, но не отвела руку, смотрела в зеркало, будто упрекала своё отражение за слабость. В глазах проступила злость — не на кого-то, а на себя и на ту беспомощность, что расползалась внутри.

— Вот оно… — прошептала она. — Нормой стало. Нормой.

Пряха вздрогнула так резко, что пряжа, зажатая в пальцах, дрогнула и едва не выпала. Пальцы её дёрнулись, цепляя нить, которая натянулась, порвалась и повисла на локте, будто тонкая паутина. Девушка быстро опустила руки на колени, не решаясь взглянуть ни на Киру, ни на дверь. Лицо её стало совсем бледным, дыхание сбилось — грудь ходила часто, будто она только что пробежала по двору.

Тишина в светлице стала гуще, каждый звук — скрип дерева, шорох ткани — отзывается в ушах будто слишком громко, слишком явно.

— Княгиня… вы с кем… вы с кем говорите?

— С собой.

— Так нехорошо… — пробормотала девочка. — Люди потом… люди могут подумать…

Кира медленно перевела взгляд на пряху, глаза сузились, зрачки стали острыми, как лезвие. В этом взгляде было больше, чем просто усталость или раздражение — напряжение, сдерживаемое неосторожными словами, накопившаяся боль, злость и что‑то ещё, тяжёлое, невыносимое.

Взгляд у Киры задержался на лице девушки — резкий, цепкий, почти настойчивый, будто она пыталась прорваться сквозь молчание и страх, заставить пряху поднять глаза и встретить её честно. На губах мелькнуло что-то похожее на усмешку, но сразу погасло, уступив хмурой складке меж бровей.

Тишина между ними натянулась, словно нить, которая вот-вот лопнет.

— А что люди могут подумать хуже того, что уже есть?

Пряха молча сжала губы, подбородок упрямо опустился — взгляд снова упёрся в пол, ни единого лишнего движения, будто её и вовсе не было в комнате. Плечи застыли, спина выгнулась дугой, руки крепко сжали пряжу, чтобы не дрожать.

Кира медленно натянула рубаху — каждое движение было осторожным, будто она прокладывала путь через заросли крапивы, не давая ткани сдвинуться лишний раз. Ткань прохладно легла на плечи, и она сдерживала дыхание, чтобы не зацепить рану, не вспугнуть только что схваченное равновесие.

Она встала и, хромая, подошла к окну. Воздух у стекла был холоднее, пахнул сырым дымом, чуть кисловатым — городским. Кира опёрлась ладонями о подоконник, склонилась вперёд.

Перед ней раскинулся Киев — тяжёлый, нераскрывшийся, будто зверь в сумерках. Дымы от очагов поднимались к небу — серые, синие, в них путался уличный шум, звон вёдер, голоса. По склонам ползли деревянные дома, теснота улиц сливалась с берегом, где у причалов лежали ладьи. Дворы казались чужими, неприветливыми, как сама судьба, не оставляющая выбора.

Город власти — ощетинившийся тяжёлым дыханием княжеских залов, с чужой кровью на порогах.

Город крови — липкой, остывающей, в которую вписаны имена тех, кого уже не вернуть.

Город, ради которого убили одного брата и ломали души всех остальных — равнодушный к их боли, огромный и беспощадный, как река под ледяным ветром.

— Красиво… да? — тихо сказала она.

Пряха вздрогнула.

— Что?

— Город. Красивый. Только пахнет смертью.

— Не говорите так… ну… не надо… — девочка огляделась, будто стены могли донести слова дальше.

Кира не отводила взгляда от улиц.

— А как ещё говорить? Это же правда. Власть здесь — цена. Платят все. И я плачу. И ты заплатишь. И он уже платит — своей душой.

Пряха испуганно прошептала.

— Не говорите… пожалуйста… вас тоже услышат…

Кира повернулась к ней.

— А пусть слышат. Что? Они уже взяли у меня, что хотели. Остальное — моё.

— Княгиня…

— Марена, — сказала она устало. — Иди. Не бойся. Сегодня… сегодня я никого не укушу.

Девочка вскочила почти бесшумно, собрала свою пряжу неловким движением и, не глядя ни на Киру, ни на свет, быстро проскользнула к двери. За ней на полу осталась еле заметная тень, тонкий след присутствия, который сразу растворился в комнатной тишине.

Кира снова уставилась в окно, пальцы побелели на подоконнике. Она чуть прикусила губу, втягивая в себя воздух с улицы — густой, с привкусом золы, сырости и далёкой, чужой жизни, которой она здесь не принадлежала.

Боль в спине никуда не ушла — она стучала изнутри, жгла, разливалась волнами, но теперь сознание будто отстранило её, подвинуло на самый край внимания, как надоедливый городской гул, который просто перестаёшь замечать, если смотреть вдаль.

Зато горечь — тяжёлая, густая, как пережжённый воск, — проступала всё отчётливее. Она заполняла рот, щёки, грудную клетку; от неё было не отвернуться. Чем дольше Кира смотрела на улицы, тем яснее становилось: горечь не уходит, а только множится, собираясь в ком, который застревает между слов и воспоминаний.

— Киев… — прошептала она. — Твой престол — его кровь. Моя кровь. Братислав будет жить в этом.

Она стиснула край подоконника, чувствуя, как кожа тянется на ранах.

— Я должна выжить. Ради него. Ради одного смысла, который ещё остался.

Ветер, прокравшийся сквозь приоткрытое окно, зашевелил подвешенные под потолком связки трав — ромашку, мяту, зверобой. Стебли чуть качнулись, и воздух наполнился резким, почти пронзающим запахом — горько-сладким, терпким, свежим, будто сама весна ворвалась в тесную светлицу.

Аромат перебил даже дым и мазь, заполнил комнату, въелся в рубаху, в волосы, в саму кожу. Кира вдохнула поглубже, спина заныла, но она выпрямилась, сколько позволяла боль — плечи расправились, подбородок чуть приподнялся.

Голос её прозвучал негромко, хрипло, но твёрдо:

— Новая норма? Ладно. Будет норма. Но не моя смерть. Не сейчас.

Она медленно отвернулась от окна, опустив глаза, будто пыталась унести с собой остаток уличного света. Движения были осторожные, тяжёлые — каждая мышца отзывалась тупой болью, ноги будто налились свинцом. Кира шагнула к лавке, присела, опершись рукой о край, и снова потянулась за миской с мазью — второй круг мучения, по-другому нельзя, раны требовали повторного ухода, иначе не затянутся.

Пальцы снова заблестели от густой зелёной смеси, но теперь движения были чуть спокойнее, будто сама боль за это время стала привычной. Запах трав вновь наполнил комнату — ромашка, мята, зверобой смешались с сыростью, с дымом, с чем-то очень личным и упрямым.

Связки трав под потолком тихо покачивались на сквозняке, будто кивали ей в ответ — медленно, почти незаметно, как тихое обещание терпеть дальше.