Глава 10. Прорицательница

Я повернул голову, увидел Платона. Тот быстро шёл ко мне от ворот.

— Платон Степанович! — поприветствовал я учителя.

Китти, воспользовавшись заминкой, улизнула — переваривать информацию. Как бы вовсе не уволилась после такого стресса.

— Надеюсь, вы сейчас не заняты?

— Да вот думаю, на чём бы в город выбраться... — Я выразительно посмотрел на грузовик.

Платон проследил за моим взглядом и ещё выразительнее посмотрел на меня.

— Шучу, — не очень уверенно сказал я. — А если серьёзно, то необходимо выяснить, чей это грузовик. И, если найдётся хозяин — он мне очень нужен здесь. Я бы с ним... поговорил по душам.

— С этим мы разберёмся непременно, — кивнул Платон. — Однако сейчас есть более важное дело.

— Важнее покушения на мою жизнь и жизнь моей сестры?

— Вполне возможно, что эти дела связаны. Вы, должно быть, помните про ту старушку прорицательницу, о которой я вам рассказывал в контексте амулетов «Обмани судьбу»?

Я кивнул. Вопрос этот уже фактически выкинул из головы, как не несущий никакого смысла.

— Так вот, — вздохнул Платон. — Я вам тогда не всё сказал. Именно эта старушка-прорицательница консультировала Григория Михайловича перед тем, как он... взялся за ваше исцеление после трагического прыжка с моста.

И вот тут у меня весь юмор из головы вылетел. Потому что я вспомнил, как дед обмолвился, что одна прорицательница подсказала ему, когда именно нужно ловить дух Капитана Чейна. В тот момент я не придал этому значения. Ну, старушка и старушка. Подсказала и подсказала. Хотя странно, конечно, что прорицательница осталась после этого жива. Я, в целом, не сторонник крайнихмер, но здравый смысл орёт во весь голос, что оставлять подобных свидетелей нельзя. Мало ли, когда и кому эта старушка решит выболтать секрет рода Барятинских.

— Так, — кивнул я. — И что дальше?

— А дальше — прорицательница желает встречи с вами. Непременно — сейчас. Утверждает, что это в ваших интересах.

* * *

Ехали мы, как всегда, на такси. Платон сам поставил завесу, предполагая, что у меня будет что сказать. Так и оказалось:

— Сколько денег вы тратите на такси, если не секрет?

Платон посмотрел на меня с удивлением:

— Это всё, о чём вы хотите спросить, Константин Александрович?

— Да мне просто интересно стало: зачем? Личный автомобиль — гораздо дешевле и удобнее.

Платон пожал плечами.

— Ну, что ж... Я не умею водить — раз. Не хочу учиться — два. Если я буду находиться за рулём, то у меня будут заняты руки и ноги, а внимание сосредоточено на управлении. Как следствие, я буду менее защищён в случае возможной опасности — это три. И, наконец, четыре: личный автомобиль легко отследить и сделать с ним нечто такое, что будет иметь неприятные для меня последствия. Я же каждый раз вызываю такси из другой службы, и предугадать, которая из них ко мне поедет, невозможно. Я ответил на ваш вопрос?

— Детский сад, — фыркнул я. — Хотите, я прямо сейчас проедусь по всем службам такси, оставлю немного денег и попрошу информировать меня сразу, как только Платон Степанович Хитров закажет автомобиль? Просто чтобы показать вам, как это работает. А ваш враг скорее всего ещё и заплатит за то, чтобы за рулём сидел его человек.

Платон развёл руками и непонятно улыбнулся.

— Что ж, если мои меры предосторожности для вас — детский сад, то ваше о них мнение для меня — родильное отделение, забитое пищащими младенцами, уж простите. Когда я звоню в такси, я, разумеется, каждый раз называю другое имя и другой адрес — до которого иду пешком.

Я хмыкнул. Н-да, уж лопухнулся так лопухнулся. Видимо, сыграла злую шутку память: я вообразил себе Платона, который вызывает такси через чип, как делали в моём мире все порядочные законопослушные граждане. Здесь же телефоны были сугубо стационарными, а определители номера если и существовали, то... В общем, объективно вряд ли кто-то стал бы настолько упарываться, чтобы достать Платона через службу такси.

— Победа за вами, — признал я. — Переходим к следующему вопросу. Верно ли я понимаю, что вы понимаете, с кем сейчас говорите?

Платон скупо улыбнулся:

— Сообразили, наконец... Ваше сиятельство.

— Давно догадывался, — пожал плечами я. — И, к тому же... это ведь ничего не меняет.

— Вы правы, — кивнул Платон. — Ничего. Те игры, в которые мы играем, сами диктуют нам правила.

— А дед в курсе?

— Чего именно? Того, что я догадался, кто его внук? Нет. Хотя, вероятнее всего, он это предполагает. Князь Григорий Михайлович избрал исключительно мудрую стратегию: он изо всех сил старается забыть о том, что сотворил, и поверить, что вы — действительно его внук Костя Барятинский, у которого внезапно после травмы прорезались невиданные силы. Если верить во что-то — об этом не приходится лгать даже на допросах. Вам ли не знать, господин... о вашем подлинном имени не осведомлен, извините.

— И каково ваше мнение о происходящем? — Намёк Платона на то, что мне не худо бы представиться, я решил проигнорировать.

Платон развёл руками.

— Как я уже сказал — мы играем в определённые игры и подчиняемся определённым правилам. Это важно. И ещё — намерение. Всё остальное имеет для меня мизерное значение.

— А настоящего Костю вам не жалко? — Я внимательно посмотрел на Платона.

Платон выдержал мой взгляд.

— Есть два типа слабых людей, — проговорил он. — Одни хороши в чём-то, кроме силы. Другие плохи решительно во всём. О первых можно пожалеть. Но тратить жалость на вторых?..

Не выдержав, я протянул Платону руку. Он её пожал.

Впервые в этом мире я жал руку человеку, который видел во мне — меня. Даже дед, как правильно сказал Платон, изо всех сил пытался видеть во мне своего внука, вопреки здравому смыслу. А Платон приветствовал настоящего меня — Капитана Чейна.

— В том мальчике никогда не было и, увы, никогда не появилось бы то, чем в полной мере обладаете вы, — задумчиво проговорил он. — Причем, насколько понимаю, обладаете с самого рождения.

— Силой? — вздохнул я.

— О нет. Сила сама по себе ничего не значит, силой обладают многие. Его сиятельство Венедикт Георгиевич Юсупов, к примеру, очень силен... Вы же — совсем иное. Вы честны и бескорыстны. Основное, что движет вами — желание защищать. И все ваши силы будут направлены именно на это. Вот что я считаю главным... ваше сиятельство.

Больше мы не разговаривали.

Такси остановилось у деревянной лачуги в самой гуще хитросплетений улочек Чёрного Города. Я выбрался первым, Платон задержался, чтобы расплатиться с водителем.

— Хотите сказать, что в этой хибаре есть телефон? — спросил я, глядя вслед уезжающему автомобилю.

— Водитель подождёт за углом, — улыбнулся Платон. — Ещё одна небольшая мера предосторожности... Идёмте?

Я кивнул. Платон подошёл к двери и постучал. Изнутри неразборчиво каркнули, и Платон открыл дверь передо мной.

Стоило войти — и в нос ударил затхлый, старческий запах. Половицы скрипели под ногами, на стенах висели пучки сохнущих трав, они же свисали с потолка. Но пол был, к слову сказать, чистым. Видно было, что здесь прибираются. Причём, кто-то более талантливый, чем Китти.

Хозяйка заведения (или же это был жилой дом?..) обнаружилась в самом сердце хибары. Очень полная пожилая женщина сидела, буквально, на двух стульях и, положив пухлые руки на стол, буравила меня взглядом чёрных глаз. Седые волосы торчали из-под чёрного платка. Вся она была в чёрном, будто в трауре.

Я поклонился, выражая уважение.

— Здравствуйте... — тут я замешкался, внезапно сообразив, что, во-первых, не потрудился узнать имя прорицательницы, а во-вторых, по этикету Платон должен был меня представить.

Чем он, собственно, и занялся:

— Вот, князь Константин Александрович Барятинский. А вашего имени вы мне так, к сожалению...

— Имя ещё зачем-то! — проскрипела старуха, не отрывая от меня пронзительного взгляда. — Куды тебе моё имя? Других имён не знаешь? Мало тебе? Местные — бабкой Мурашихой кличут, так и зови, коль приспичит.

— Помилосердствуйте, ну можно ли так...

— А можно ли первому встречному своё настоящее имя говорить, ась? Разбрасываетесь именами-то. Не цените. А потом — все в путах, как в шелках.

— В каких ещё путах? — спросил я.

— А в таких. Вы-то их не видите. А я все ниточки вижу, и каждая — звенит.

Мы с Платоном переглянулись. Он смущённо откашлялся. И тогда бабка Мурашиха перевела взгляд на него.

— А ты иди-иди, — сказала она. — Там обожди, на улице. Тебе-то тут слушать нечего, не с тобой, чай, говорить буду.

— Ступай, Платон, — кивнул я.

Видно было, что Платону отнюдь не хочется оставлять меня одного в подобной дыре. Костю Барятинского он бы, вероятно, и не оставил. Но я не был Костей. И Платон вышел, буркнув: «Подожду у крыльца, ваше сиятельство».

— А ты, касатик, садись, — указала Мурашиха на плетёный стул. — Есть до тебя словечко. Ишь ты — князь он, Барятинский! Чего насочинял. Да от того Барятинского толку было — от задвижки в отхожем месте больше! От той, что снаружи ставят, чтобы дверь не хлопала.

— И как же удачно, что этот парень сломал себе шею, — сказал я, устроившись на стуле, который, несмотря на непритязательный вид, оказался весьма удобным. — Это ведь вы ему амулет «Обмани судьбу» продали. Не тогда ли, часом, уже всё спланировали?

Бабка Мурашиха улыбнулась каким-то особо хитрым образом и даже подмигнула мне:

— Угадал да не угадал! Не продавала я ему амулетов.

Я долго молча смотрел на Мурашиху. Соотносил её слова с тем, что говорил Платон: прорицательницы не могут лгать. Вообще. Никогда. И, кстати, самому Платону Мурашиха сказала то же самое: никаких амулетов она «мне» не продавала.

— Не продавали? — переспросил я. — Косте Барятинскому амулет — не продавали? Мне — не продавали? Вот этому вот телу? — обеими руками указал на себя.

Мурашиха мотала головой на каждое предположение и, похоже, ловила нереальный кайф от ситуации.

— А может, вы его подарили? — выдал я последнюю версию.

— И-и-и, не сочиняй, — махнула рукой Мурашиха. — Ещё я подарков не дарила. Чай не во дворце живу-то, аристократов одаривать! Слупила столько, сколько полагалось. Да только не с тебя — уж самого-то тебя в глаза не видала, бог миловал. И не с тела, в которое ты влез — не поперхнулся.

— А с кого же? — подался я вперёд, к столу.

Но Мурашиха вдруг встала и принялась грузно топать по комнате туда-сюда. Мне быстро надоело крутить головой. Я встал и отошёл к стене.

— С кого, с кого... — ворчала Мурашиха. — А кто ж тут имена-то свои называет? Ну, окромя вас, дураков честных.

«Дурака» я проглотил, хотя сам своего имени не называл — это Платон постарался.

— Так вы же — прорицательница! — чуть ли не прикрикнул я на женщину. — Значит, как дух призвать из другого мира — это вы знаете. А как человека зовут — для вас тайна за семью печатями?

— Дак, видно же дух-то! — метнула на меня взгляд Мурашиха. — К нему ниточки-то тянутся. И в кружево они ложатся, как родненькие. А вот имена там не записаны, чего нет — того нет. Ну да мне они и без надобности. Человек приходит, спрашивает: что со мной, бабка Мурашиха, дальше будет? Я ему расклад-то и даю. Али может спросить человек: а ходить ли мне завтра туда-то? Я и отвечу: ходить-то ходи, коли душе угодно. Да только там тебя пёрышком-то под рёбрами пощекочут, уж так пощекочут — со смеху помрёшь. А кто щекотать будет — того, извини, не знаю. Это уж сами разбирайтесь. Оно мне не интересно, чтобы ты по моему слову сам к нему первый с пёрышком зашёл.

Кажется, до меня стало доходить, как именно работает система прорицания Мурашихи. Дар, безусловно, полезный, да только не для меня. Я и без того живу в режиме повышенного внимания, каждый день жду «человека с пёрышком». Одного, вот, дождался — вспомнил я про кинжал. Надеюсь, Анатоль внесёт ясность в ситуацию с гербом.

— Вот и был, значицца, сон мне. — Бабка Мурашиха сняла с потолка пучок травы, подошла к столу и принялась крошить пучок в закопченный заварочный чайник. — Про дальнюю будущность. Про такие дали — токмо во снах и бывает, проснувшимся-то умом не проследишь, нет. А тут — увидала... Не скажу только, что. За такие слова государь наш батюшка сослать-то далёко может, а у меня уж косточки немолодые, холодов не любют. Я уж тут и сама скоро... Мне-то всё равно. Дак не для себя ж одних живём-то, уж ты-то понимаешь.

Кряхтя, Мурашиха привязала пучок обратно к нитке и заковыляла к чайнику на печке, который как раз начал выдавать струю пара из носика.

— И вот, как проснулась я, так и давай кумекать, как бы всё поправить-то, — продолжила она. — Да только вишь, какое дело: как бы ни плела в голове кружево — всё то да потому получается. По всему выходит, что никак беды не избежать. Никак! Пригорюнилась я, конечно. А только ведь — на нет и суда нет. Коли ничего не поделаешь — нечего и слёзы лить, верно говорю?

— Ну, — буркнул я.

Мурашиха, обмотав ладонь тряпкой, взяла чайник за ручку и побрела обратно к столу.

— А ты не нукай мне тут, — вдруг возмутилась она. — Понукать, вона, во дворце будешь, принцессу свою.

— Какую ещё принцессу? — нахмурился я. — В каком дворце? Вы о чём вообще?

— Да уж не ту, что халатик белый носит. Эх, молодые... — Мурашиха наполнила заварочный чайник и побрела обратно к печке. Примостила большой чайник сбоку, чтобы сильно не кипел. Прикрикнула: — Ты меня не сбивай! Я, когда надо, сама собьюся... Так вот, о чём бишь говорю. Никаких выходов я, значится, не нашла. И тут — опять сон, будь он неладен. Про тебя, касатик, про тебя! Оно бывает, о других мирах-то. Чаще — подивишься да забудешь, чего ещё с них взять, с других-то миров. А тут — вижу, больно уж ты силён да строптив. До того строптив, что дух твой и после смерти не успокоится. Не уходят таковские, как ты, навовсе. На таких силачей всегда охотников — тьма. А ежели дух твой сюда приволочь — тут-то кружево по-другому и сплетётся! Да ещё какими знатными узорами! Вот что я увидела. Да только как тебя приволочь? Сама-то не умею. Я — токмо прорицать горазда.

Мурашиха брякнула на стол две чашки, откуда их достала — я даже не заметил.

— Чаю-то попей, не обижай, — буркнула Мурашиха и наполнила чашки. — Держи.

Я взял чашку, для начала — понюхал. Множество ядов мог определить по запаху. Здесь же ничего такого не содержалось. Пучок висел на виду, чашки старуха наполнила у меня на глазах. Сама уже пила из своей, обжигаясь и дуя.

— И вдруг приходит ко мне один добрый молодец, — продолжила говорить Мурашиха. От её дыхания над чашкой колебался пар. — Когда, спрашивает, я императором стану? Может, говорит, сделать для этого надо чего? Подивилася я, конечно. А сама смотрю — ну, есть в нём ниточка-то. Тоненькая, правда, триста раз оборвётся, и в императоры никак не выведет. Препятствий больно много. Но если знаючи потянуть — ох как можно всё переплести! Вот тому доброму молодцу я и продала «обманочку».

— Какую ещё обманочку? — не понял я.

— Дак, амулет-то. «Обмани судьбу» который. Да ты чай-то пей, пей! Ну хочешь — кружками поменяемся, коли отравы боишься?

Кружками я меняться не стал, глотнул так. Приятный напиток оказался — насыщенный, бодрящий. Правда, это точно был не чай. Хотя в моём мире люди тоже по привычке называли чаем всё, что заваривали и пили. А заваривали и пили они, в основном, какие-то непонятные химические порошки. Натуральный чай стоил бешеных денег.

— Продала, значит, я обманочку и села ждать, — говорила между тем Мурашиха. И как по писаному — приходит ко мне через несколько дней старик знатный. Грустный — как на ногах-то стоит, непонятно. Внук у него с моста упал, да в шее переломился. Ишь ты, думаю. Управился тот молодец, с амулетом-то. Всё сделал так, как я наказывала!

И глаза Мурашихи хитро сверкнули.

Я вернулся к столу, поставил чашку — аккуратно, чтобы не расплескать. Поднял взгляд на торжествующе молчащую Мурашиху. Бабка словно бы медали ждала за то, что сейчас рассказала.

— Так, — кивнул я. — Давай-ка ещё разок. Значит, всё это затеяла ты. Из-за тебя я едва не погиб, упав с моста. Верно ли я понял твои слова?

Каждый, кто меня знал в моём мире, услышав тон, которым я говорю, либо бросился бы бежать, либо онемел бы. Потому что такой тон предшествовал грозе. Нешуточной грозе. За некоторые преступления я карал жестоко и страшно.