Глава 11

Сдать медсанбат у Михаила вышло только в Варшаве. После наступления на фронте наступило затишье, поток раненых обмелел, и пришло время напомнить начальнику дивизии о себе. Беркалов поворчал, но прошение о переводе в Москву утвердил.

– К ордену вас, Михаил Александрович, я представил, как и обещался, – сказал на прощание, – но решать государыне. Успехов на новом поприще!

Подписанное генералом прошение Михаил отнес в штаб фронта, благо идти было недалеко: штаб, как и медсанбат, размещался в Варшаве. Главный хирург фронта принял его, прочитал бумагу и наложил свою резолюцию.

– Жаль терять вас, Михаил Александрович, – сказал, вздохнув, – но препятствовать не стану. В Москве больше возможностей для научной работы, а вы к ней склонны. Ваши статьи в «Хирургическом вестнике» читал с интересом – толково написано. Последний номер, где вы пишете о методике лечения отравленных газами, в медсанбатах зачитали до дыр. Вас ждет блестящее будущее.

– Это заслуга Валериана Витольдовича, – смутился Михаил. – Он учил меня, подсказывал и направлял.

– Умеет князь, – согласился Бурденко. – Но и ваш вклад неоспорим. Научить можно того, кто хочет и старается.

В канцелярии Михаилу выдали отпускное свидетельство и деньги на проезд. Вместе с жалованьем набралась солидная сумма. Михаил устроил для коллег прощальный вечер, они приятно посидели за столом, за которым прозвучало немало добрых слов адрес уезжавшего командира. Слушая врачей, Михаил мялся: он не считал себя каким-то выдающимся.

– Когда уезжаете? – спросил его Загоруйко после застолья.

– Завтра после полудня, – ответил Михаил. – Оказия подвернулась с санитарным поездом. Я уже договорился. Заодно помогу коллегам в пути.

– Сразу в Москву?

– Сойду в Могилеве. Хочу навестить мать и сестер – давно не видел. Заодно имение посмотрю – оно неподалеку.

– Подарки приобрели?

– Нет, – растерялся Михаил. – Как-то не подумал. Да и что здесь можно купить?

– Это вы зря, – возразил Загоруйко. – Варшава, конечно, пострадала от боев, но лавки работают, и товар в них имеется. Да такой, что в России поискать. Давайте так. Завтра утром я отведу вас в одну лавку, где меня знают и предложат отличные вещи по сходной цене.

Сказано – сделано. В лавке со странным названием «Склеп»[55] хозяин, немолодой поляк с пышными усами, поговорив с Загоруйко, сходил в подсобку и притащил несколько штук шелка, которые и вывалил на прилавок.

– Какого цвета глаза у вашей матери и сестер? – спросил Загоруйко.

– Карие, как и у меня, – ответил Михаил.

– Тогда по отрезу на платье от этой, этой и той, – указал его спутник на рулоны. – А кому какой они сами разберутся. Понятно? – спросил продавца.

– Так, пан! – ответил поляк и стал ловко наматывать ткань на деревянный метр.

– И еще дюжину шелковых чулок, – велел Загоруйко после того, как отрезы завернули в бумагу.

Поляк достал из-под прилавка картонную коробку и стал выбрасывать из нее чулки. Загоруйко отобрал пары нужного цвета и велел их завернуть. Продавец назвал цену. Михаилу она показалась небольшой, но Загоруйко поторговался и сбил на треть. Михаил расплатился, забрал покупки, и они вышли из лавки.

– Не ожидал, Николай Семенович, что вы разбираетесь в дамских нарядах, – сказал Михаил снаружи.

– Опыт, коллега! – засмеялся Загоруйко. – У меня жена и две дочери. Старшей семнадцать, младшей – четырнадцать. Хочешь – не хочешь, а выучишься. Да и я, признаться, люблю баловать девочек. В Варшаве в свободное время по лавкам прошелся, нашел эту. Товар еще довоенный. В оккупации полякам было не до нарядов, теперь – тоже, вот и залежался. Если кто и купит, так русские. Поляки рады, отдают дешево. Рубль здесь в цене…

На вокзал Михаил отправился в медсанбатовской двуколке, перед этим тепло попрощавшись с коллегами. Провожать его вышел весь персонал. Жали руку, говорили напутствия, Михаил даже растрогался. На вокзале возчик оттащил его багаж в вагон, Михаил дал ему полтинник, и устроился на нижней полке. В купе он ехал один: поезд шел в Россию недогруженным – основную часть раненых вывезли раньше. Состав тронулся, мимо окна побежали кирпичные дома. Некоторые чернели пустыми глазницами выбитых окон – следы боев. Михаил отвернулся, достал из кармана продолговатую коробочку и открыл. В падавших сквозь окно солнечных лучах заиграли грани алых камней. Красота!

Это ожерелье досталось ему случайно. От боев в Варшаве страдало и мирное население, раненых поляков везли в русские медсанбаты – свои клиники не работали. Принимали их без слов – христианские души, как отказать? Среди прочих в медсанбат шестнадцатой дивизии доставили иссеченного осколками мальчишку – угодил под разрыв снаряда. Случай выдался сложным, Михаил оперировал сам. Простоял у стола долго, но осколки достал, раны почистил и зашил. Юный поляк выжил – организм у него оказался крепким. Заходя в палату, где лежал пациент, Михаил видел у его койки пожилую женщину в черном, вдовьем платье – она, казалось, не уходила из медсанбата. Ей не мешали, как и другим родственникам раненых, разве что просили надевать белые халаты или хотя бы передники. Через неделю после операции стало ясно, что мальчик успешно поправляется, и Михаил разрешил забрать его домой. Тогда к нему и подошла эта женщина.

– Дзенькуе бардзо[56], пан! – заговорила, мешая русские слова с польскими. – Вы уратовали[57] мне внука.

– Я врач, пани, – ответил Михаил. – Это мой долг.

– Не скажите, пан! – покачала головой полька. – Обовязок[58] можно выконать[59] разно. Мне мувили[60], цо вы много часу стояли над Анджеем, поки не зробили вшистко[61]. Герман не уратовал бы поляка, а вот русский зробил. Пан мае невесту?

Михаил задумался. Вопрос прозвучал неожиданно, и он затруднился с ответом.

– Есть барышня, которой я собираюсь сделать предложение, – признался, наконец.

– Подаруйте ей то!

Полька протянула узкую продолговатую коробочку. Михаил взял ее и открыл. На черном бархате внутри лежало золотое изящное ожерелье, усыпанное красными камнями прихотливой огранки.

– То наше, фамильное, – сказала полька. – Рубины. Берите, пан!

– Не могу! – попытался отказаться Михаил. – Это очень дорого. Вам самой пригодится, в Польше сейчас трудно.

– Не голодаю, пан, – усмехнулась женщина. – Я княгиня, а не хлопка, пенензы маю[62]. Герман нас грабил, но взял не вшистко. Вы уратовали мне внука, а ён едны, цо мне засталось. Сын с невесткой сгинули. По сравнению с жичей внука то прах. Берите, пан!

Михаил взял – не смог отказаться. И вот теперь, любуясь игрой камней, представлял, как вручит подарок Лизе, а та… Далее фантазия тормозила, но думать было приятно.

В Могилев санитарный поезд прибыл утром. Михаил попрощался с коллегами, с которыми успел свести знакомство в пути, подхватил чемодан с подарками, саквояж с личными вещами и вышел на привокзальную площадь. Стоявшие там извозчики, разглядев погоны приезжего, соскочили с козел, и наперебой стали зазывать врача в свои экипажи, именуя его, кто высокородием, а кто – и превосходительством.

– Мне нужно в имение Дубки Шкловского уезда, – остановил Михаил этот поток красноречия. – Кто отвезет?

Извозчики притихли и зачесали в затылках.

– Далеко, барин! – сказал один, с густо заросшим бородой лицом. – Тридцать верст в один конец. Десять рублев!

– Пять! – сказал Михаил.

– Сидай! – кивнул возчик.

Бричка у него оказалась старой и разбитой. На булыжной мостовой она гремела колесами и скрипела сочленениями, а пегая лошадка тащила ее флегматично, не обращая внимания на понукания кучера. Ехали почти день. Михаила порядком растрясло, хорошо, что в пути они пару раз останавливались – справить нужду и напоить кобылку. Наконец бричка свернула с мощеного большака на грунтовую дорогу и покатила по мягкой земле. Они миновали рощицу и выбрались на обширное поле.

– Вон они, Дубки! – извозчик внезапно ткнул кнутом вперед. – Приехали, барин!

Михаил привстал с сиденья. На небольшой возвышенности стоял двухэтажный, крытый железом дом, обнесенный кирпичной оградой. Ворота из кованых прутьев были открыты, бричка миновала их и подкатила к крыльцу с двумя оштукатуренными, крашеными известкой кирпичными колоннами. Те поддерживали деревянную балку, на которую опиралась крыша из железных листов. Еще во дворе имелся отдельно стоящий деревянный флигель, какие-то хозяйственные постройки, но Михаил толком не разглядел, поскольку из дверей дома на крыльцо выбежали две девушки в глухих платьях под горлышко и с платочками на головах.

– Мойша! Мойша приехал! – завопили они и метнулись к бричке.

– Хая! Циля!.. – Михаил соскочил на землю, обнял и расцеловал сестер. – Как давно я вас не видел! Вы такие взрослые.

– Хочешь сказать, старые? – сощурилась Циля.

– Не слушай ее! – затараторила Хая. – Мы получили твое письмо, и так ждали, когда приедешь! Все глаза проглядели. Вот она, – Хая ткнула пальцем в сестру, – от окна не отходила.

– А сама? – фыркнула Циля и повернулась к брату. – Ты стал таким важным, Мойша! Настоящий генерал! – она коснулась пальцами его погона на шинели.

– Какой он вам Мойша! – раздалось с крыльца. Все трое обернулись. Между колонн стояла немолодая, худощавая женщина в темном платье и в таком же платке. Из-под него выбивались волосы цвета соли с перцем. – Перед вами, дочки, барон Михаил Александрович Засс, военный врач и статский советник.

Последние слова она произнесла с гордостью.

– Мама! – Михаил взбежал по ступенькам и обнял женщину. – Как же я скучал по тебе и сестрам! Погоди! – он отступил на шаг и засуетился. – У меня там подарки. Сейчас!

Расплатившись и отпустив извозчика, он занес вещи в большую прихожую, где, положив чемодан на стул, открыл его.

– Выбирайте! – сказал, указав на свертки. – Кому что.

Сестры подбежали и стали рыться в чемодане, разворачивая бумагу и вытаскивая наружу отрезы ткани и чулки. Все это сопровождалась радостным визгом и охами. Мать смотрела на них с улыбкой.

– Там и для тебя, мама! – сказал Михаил.

– Потом! – махнула она рукой. – Успею. Ты надолго?

– Пару дней пробуду, а потом в Москву. Служба.

Михаил сказал это, стыдясь. Никто не ждал его в Главном военном госпитале. Он вполне мог провести с родными неделю, даже две. Но остаться более чем на два дня не позволяло стремление как можно скорей увидеть Лизу.

– Как вам здесь, в имении? Нравится? – спросил, чтобы избавиться от неловкости.

– Что ты спрашиваешь? – покачала головой мать. – Забыл, как в Чаусах жили? Здесь мы как дворянки: я не знаю, что такое кухарить, а дочки – стирать. Все делает прислуга. Управляющий нанял для нас горничную, а кухарка и прачка здесь были. Теперь в шелка вырядимся, как купчихи, – мать улыбнулась. – Управляющий не хотел нас поначалу принимать. Приехали какие-то жидовки и говорят, что они теперь хозяйки, – мать хмыкнула. – Я ему доверенность твою показала, паспорт – все не верил. Пришлось пригрозить исправником.

– Прогони его! – сказал Михаил.

– Зачем? – мать пожала плечами. – Казимир Францевич – хороший управляющий и совсем не вор. Я бухгалтерские книги проверила – копейка в копейку. А что нас не пускал, так хозяйское добро берег. Разобрались. Я вас завтра познакомлю: он в Могилев уехал. Бычки подросли, пора на мясо сдавать, нужно договориться о цене. Еще масло свежее повез, яйца. В имении большой птичник и коровник. Корма свои – ничего не покупаем.

– Говоришь, как помещица, – засмеялся Михаил.

– Так она и есть, – кивнула мать. – Мне тут интересно, хотя девочки скучают. Подруги остались в Чаусах, новых завести негде. Замуж бы их отдать, – она вздохнула, – да кто ж возьмет? Циле двадцать пять лет, Хае – двадцать два. Старые совсем. Разве что вдовцы какие найдутся…

– Никаких вдовцов! – покачал головой Михаил. – Как устроюсь в Москве, заберу вас. Это здесь девушка в двадцать пять лет старая, там – вполне еще ничего, особенно с приданым. Сколько имение дает в год?

– Управляющий говорит: пять тысяч рублей.

– Вот и будет приданое. С пятью тысячами любую замуж возьмут.

– Это твои деньги.

– У меня жалованье. Госпиталь врачам казенные квартиры дает, платить не нужно. Бедствовать не будем. Кончились времена, когда каждую копейку считали.

– Сынок! – всхлипнув, мать обняла его. Затем отступила и всплеснула руками: – Что ж это я! Ты же голодный с дороги. Идем, покормлю…

После обеда, который накрыли для всех четверых, сестры убежали примерять подарки, а мать повела сына в приготовленную для него комнату. Горничная уже занесла в нее саквояж гостя, Михаил открыл его и стал перекладывать в шкаф скромное холостяцкое имущество. Мать помогала ему: раскладывала по полкам белье, носки и носовые платки. Затем они сели в кресла.

– У тебя есть невеста? – спросила мать.

– Пока нет, – сказал Михаил. – Но есть девушка, которую я люблю, и хочу, чтобы она стала моей женой.

– Как ее зовут?

– Лиза.

– Кто ее родители?

– Отец – Давид Соломонович Поляков.

– Всевышний! – мать всплеснула руками. – Ты собираешься взять в жены дочь такого человека! Как он на это посмотрит?

– Не знаю. Но ее дядя, брат Полякова, принимает меня с почтением. Думаю, что и отец Лизы не откажет. Главное, чтобы она согласилась.

– Ты объяснился с ней?

– Собираюсь.

– Как вы познакомились?

– Она помогала нам с Валерианом, когда мы оперировали государыню. Я после этого стал бароном, а Лиза – дворянкой. Еще государыня пожаловала ей орден Святой Софии.

– Расскажи! – попросила мать. – Хотя нет, погоди, дочек кликну. Пусть и они послушают…

Два дня в Дубках пролетели быстро. Михаилу показали хозяйство – поля, фермы, птичник; свозили к запруде, где крутилось колесо мельницы и стояли телеги мужиков, привезших зерно на помол. Управляющий, пышноусый католик-белорус, ознакомил его с финансовой отчетностью.

– Доход в этом году выйдет больше, – сообщил довольно. – Рожь хорошо уродилась, сена много – с лугов два укоса сняли. Бычки вес набрали, в каждом по сорок пудов будет. С выгодой продадим. Мясо и кожи сейчас в цене, интенданты берут, не торгуясь…

Михаил слушал его без интереса. В сельском хозяйстве он не понимал, а влезать желания не имелось.

– Благодарю, Казимир Францевич, – сказал в заключение разговора. – Я доволен. Пожелания есть?

– Никаких, господин барон! – заверил управляющий и внезапно смутился. – Даруйте[63], что матушку вашу принял неласково. Не поверил, что барон Засс… – он запнулся.

– Из евреев, – закончил Михаил. – Тем не менее, это так. Правда, я крещеный в отличие от матери и сестер. Но их веру уважаю.

– У меня нет предубеждения против евреев! – поспешил заверить управляющий. – В Шклове много иудеев. Синагогу держат, которую ваша матушка с сестрами по субботам посещает. Я им для того бричку даю. Сам по воскресеньям в костел езжу. В местечке и православные храмы имеются, везде служба идет. Мирно живем, друг другу не мешаем. А не поверил потому, что никогда прежде не встречал дворян из евреев.

– Один сейчас перед вами, – улыбнулся Михаил. – Еще в Москве невеста ждет. Тоже еврейского происхождения, но дворянка, да еще кавалерственная дама. Мы с ней государыню после покушения оперировали. А главным у нас католик был – Валериан Витольдович Довнар-Подляский, теперь князь Мещерский. Он, к слову, родом из этих мест, как и моя невеста.

– Не знал, – покачал головой управляющий. – Великое дело вы сделали, господин барон! Так не держите на меня зла?

– Нет, Казимир Францевич! – успокоил Михаил. – Более того, поговорю с матушкой насчет вашего жалованья. Имением вы управляете отменно, и я считаю, что заслуживаете большего.

Управляющий рассыпался в благодарностях. Назавтра он лично отвез Михаила в Могилев. Его бричка оказалась новой, с хорошими рессорами, по мощеному булыжником тракту шла ходко и мягко – не в пример той, что везла Михаила в имение. Доехали быстро. На вокзале управляющий купил барону билет и отнес его саквояж в купе. На том и распрощались.

В Москве Михаил сразу отправился к Валериану. Друга дома не оказалось – уехал за границу, но гостя приняли радушно. Приготовили ванну, накормили и определили на проживание в уже знакомой Михаилу комнате. Там он первым делом подошел к шкафу. Парадный мундир, построенный еще в первый приезд в столицу (на него ушли почти все деньги Михаила), оказался на месте. Висел на плечиках, словно говоря: «Заждался я тебя, хозяин!» Михаил перецепил на новый китель ордена, облачился в него и встал перед зеркалом. На него смотрел высокий, худощавый статский советник с обветренным, загорелым лицом. Не красавец, но Лизе нравится. Если, конечно, она не переменилась. Да, он статский советник и барон, но и Лиза дворянка и кавалерственная дама. К такой и князю посвататься не зазорно. А если вспомнить, кто у нее отец, прибавить ослепительную красоту… Может, и посватались уже. Управляющему имением Михаил сказал, что Лиза ему невеста, но так ли это?

Михаил опустился в кресло и погрузился в думы. Он вспоминал встречи с любимой, ее слова, жесты, письма, которые знал наизусть… В этом сладком оцепенении он пробыл долго. Наконец встрепенулся и посмотрел на часы. Пора. Попросив Никодима заложить ему коляску, Михаил застегнул шинель, надел фуражку и вышел из дома. Кучер подкатил экипаж прямо к крыльцу. Михаил забрался внутрь и назвал адрес. Дорогой он опять погрузился в терзания. Как его встретят? Вдруг откажут с порога? Заявят, что барышня не принимает. И вот что тогда делать?

Страхи оказались напрасными. Лакей Поляковых встретил Михаила на крыльце, провел в дом, помог скинуть шинель и фуражку, после чего отвел в гостиную. Там уже ждали хозяева.

– Здравствуйте Натан Соломонович и Хая Мордуховна! – поприветствовал их Михаил. – Елизавета Давыдовна дома?

– Еще не вернулась с дежурства в госпитале, – ответил Поляков. – Сами ожидаем, за стол не садились. Но вы проходите, ваше сиятельство, вместе подождем! Мы рады видеть вас у себя, Лиза тоже обрадуется.

Михаил присел на диван. Поляков стал расспрашивать его о фронте, Михаил отвечал односложно и без охоты. Напряжение не отпускало его. Видимо, Поляков это понял, поэтому спрашивать перестал и заговорил сам. Рассказал, что Лиза успешно окончила курсы и получила приглашение на службу в главный военный госпиталь. Это его сиятельство, князь Мещерский похлопотал. Хотя Лизу и так бы взяли: кто б посмел отказать спасительнице государыни, дворянке и кавалерственной даме? Лизе в госпитале нравится: работа интересная. К ней относятся с уважением, несмотря на то, что она недавняя курсистка. На днях сам начальник госпиталя ставил ее в пример…

Все это Михаил знал – Лиза сообщала в письмах, разве что о похвале начальника не упомянула. Но он делал вид, что слушает, кивая в нужных местах. Поляков заканчивал рассказ, когда в коридоре застучали каблучки, и в гостиную впорхнула Лиза.

– Дядя, тетя! – закричала с порога. – У меня сегодня такая операция была! Представляете, привозят… – тут она заметила гостя и осеклась. – Миша?

– Здравствуйте, Елизавета Давидовна! – сказал Михаил, вскочив с дивана. – Рад видеть вас.

– И я… рада, – сказала Лиза и покраснела.

Они стояли, не сводя глаз друг с друга, и молчали. В гостиной повисла неловкая пауза. Ее нарушил Поляков.

– Заждались мы тебя, племянница! – сказал укоризненно. – За стол не садились, гостя голодом морим. Живо все в столовую! Потом поговорим.

Стол, как обычно у Полякова, оказался богатым, но Михаил ел, не чувствуя вкуса. Да и Лиза едва ковырялась в тарелке. Поляков попытался завести разговор, но тот заглох, едва начавшись. Наконец, хозяин не выдержал.

– Смотрю, у вас нет аппетита, Михаил Александрович, – сказал, крякнув. – У Лизы – тоже. Если желаете поговорить, гостиная в вашем распоряжении.

Михаил кивнул, положил салфетку на стол и встал. Лиза последовала его примеру. Они прошли в гостиную, где сели на диван. Михаил прокашлялся, но не заговорил. Заготовленные заранее слова как-то разом вылетели из головы, и он сидел, не зная, как начать разговор. Лиза тоже молчала, искоса поглядывая на него. Наконец, Михаил вспомнил про подарок, достал из кармана коробочку с ожерельем и протянул ее Лизе.

– Вот!

– Что это? – удивилась Лиза, взяла коробочку и раскрыла. – Какая прелесть!

Она вытащила ожерелье и стала рассматривать его в свете люстры, любуясь игрой камней. Михаил с умилением смотрел на ее тонкие пальчики.

– Дорогая вещь, – сказала Лиза. – Я хоть не ювелир, но вижу. Вы это купили?

– Подарок. Одна польская княгиня навязала. Я ее внука оперировал, ну и… – Михаил хотел сказать «спас», но это прозвучало бы похвальбой. – Поправился мальчик. Княгиня в руки мне всунула, велев подарить невесте.

– А я ваша невеста? – сощурилась Лиза.

– Да! То есть нет… – засмущался Михаил и решительно встал. – Дорогая Елизавета Давыдовна! Я люблю вас. Согласны ли вы выйти за меня замуж?

– Ну, наконец-то! – улыбнулась Лиза. – Дождалась. А то пришел бука-букой и сидит как сыч. На «вы» обратился. Уже не знала, что думать.

– Так вы согласны? – спросил Михаил.

– Конечно! – кивнула Лиза и тоже встала. – Мог бы сам догадаться. Помоги мне! – она протянула ему ожерелье.

Михаил застегнул его на тонкой шейке, едва удержавшись от желания поцеловать ее. Он еще пребывал в смятении от услышанного, и не знал, как себя вести.

– Идем! – Лиза взяла его за руку.

Они вернулись в столовую. Поляковы встретили их вопрошающими взглядами.

– Дядя! Тетя! – объявила Лиза. – Михаил Александрович только что сделал мне предложение руки и сердца, и я приняла его. Теперь он мой жених, а его невеста.

– Слава Всевышнему! – воскликнул Поляков. – Дай обниму тебя, Лизонька!

Старики вскочили и кинулись тискать Лизу. Досталось и Михаилу. Поляков назвал его «сыном», а его жена расцеловала в щеки. Из чего Михаил сделал вывод, что его предложения здесь ждали, и он зря терзался сомнениями. Препятствий к браку, похоже, не предвидится, что сам Поляков немедля подтвердил.

– Завтра же сообщу брату! – сообщил во всеуслышание. – Я ему писал о вас, Михаил Александрович. Давид обрадуется. Он хоть и не видел вас, но считает подходящей партией для Лизы. Вы такая красивая пара! – сказал Поляков, отступив на шаг. – Не налюбоваться. А это что? – спросил, указав на ожерелье.

– Подарок жениха, – улыбнулась Лиза.

– А ну-ка!

Поляков шагнул ближе и приподнял толстыми пальцами ожерелье. Затем полез в карман, вытащил небольшую лупу в бронзовой оправе и принялся рассматривать через нее камни.

– Рубины, – констатировал, закончив изучение. – Очень хорошие, чистой воды. Не гранаты и не шпинель, это точно. Судя по креплению камней и огранке – старая работа. Дорогая вещь, не одну тысячу рублей стоит. Откуда она у вас, Михаил Александрович?

– Польская княгиня подарила, – ответила за него Лиза. – Михаил ее внука вылечил. Вот она и вручила, наказав подарить невесте, что Миша и исполнил. – Лиза засмеялась. – Нравится?

– Такое ожерелье и царевне подарить не зазорно, – подтвердил Поляков.

– Обойдется! – фыркнула Лиза. – Пусть ей Мещерский дарит. Дядя, тетя! Мы оставим вас – нам надо поговорить. Столько времени не виделись!

– Конечно! – кивнул Поляков. – Идите, дети! Что скажешь, Хая? – спросил жену после того как жених и невеста скрылись за дверью.

– Хороший мальчик, – кивнула супруга. – Воспитанный и не гордый. Другой бы на его месте нос драл: я, мол, барон, а вы кто? Лизу любит, по нему видно. Как на нее смотрит!

– А еще не жадный, – добавил Поляков. – Другой бы ожерелье продал, купив взамен безделушку подешевле. Разницу бы присвоил. И никто ничего бы не сказал. Кто эту княгиню видел, кто о ней знает? Он же так не поступил.

– А ты бы смог? – спросила жена.

– Нет, конечно! – обиделся муж. – Но я – это я, в семье купца рос, отец с детства честности учил. Без этого в нашем деле никак. Михаил же из нищего местечка, сын бедного лавочника, и вдруг стал бароном. У таких нередко голова кругом идет, и они начинают мнить себя пупом Земли. Михаил не поддался искушению, значит, достойный человек. Повезло племяннице – такого мужа отхватила! Статский советник, барон, будущее светило медицины. Мне помнится, как кто-то говорил, что Лиза, отправившись на курсы, не найдет приличного мужа. А?

– Будет тебе! – насупилась жена.

– Умных людей нужно слушать! – поднял палец Поляков. – Запомни, женщина!

– Давиду писать будешь? – спросила жена, сбивая мужа с желания пуститься в поучения. Водилась такая слабость за супругом.

– Телеграмму дам, – отмахнулся Поляков. – Чего тут писать? Давид о бароне и так знает. Совсем забыл! – хлопнул он себя по лбу. – Следовало шампанского выпить за здоровье жениха и невесты.

– Успеешь! – сказала жена. – Время будет. Лучше о другом подумай. Барон – православный, Лиза – иудейка. Кто их венчать будет: поп или раввин? Так оба откажут. Кому-то из детей веру нужно менять.

– Вот Лиза и поменяет, – пожал плечами Поляков. – Барону нельзя – карьере повредит.

– А что скажет Давид?

– То и скажет. Или ты считаешь, что он об этом не подумал?

– Не знаю.

– А я уверен.

– Как-то нехорошо выходит. Вся семья – иудеи, а дочка – христианка.

– Забыла про марранов?[64] Которые прилежно ходили в церковь, а перед Пейсахом собирались на седер?[65] Сейчас не те времена, и никто не станет заглядывать племяннице в тарелку на исходе четырнадцатого числа месяца Нисана. Барон же вчерашний еврей, и я сильно сомневаюсь, что он расшибает лоб в поклонах христианскому богу. Сменил веру ради карьеры, что сегодня сплошь и рядом. Договорятся. Лучше подумай, где жить молодым после свадьбы?

– У нас? – предложила жена.

– Не захотят, – покрутил головой Поляков. – Это я тебе точно скажу. Молодые желают, чтоб им не мешали. Следует подыскать квартиру, а лучше – отдельный дом. Снять его на долгий срок или купить.

– Вот пусть Давид и подарит к свадьбе.

– Скажу брату, – кивнул Поляков. – Если купит, приведу дом в порядок и обставлю мебелью. Это будет нашим подарком на свадьбу. Братья Лизы дадут денег, чтоб молодые не нуждались.

– Я займусь ее платьями, – подхватила жена. – Девочка не голая, но жену барона нужно приодеть, чтобы никто не думал, что ее взяли нищую из милости.

– Правильно! – кивнул Поляков.

Старики пустились в обсуждение деталей, они увлеченно спорили и соглашались, поправляя и дополняя друг друга. Михаил и Лиза, случись им зайти сейчас в столовую, изумились бы такому разговору. Но им было не до того. Им вообще не было дела ни до чего на свете…