30. Тот самый Пушкин

Пушкин не прибыл и на следующий день, но князь всё-таки решил устроить литературно-музыкальный вечер.

— Верочка, вы уж хоть тут постарайтесь! — вразумляет меня Настасья Павловна. — Эту-то возможность не упустите! Я краем уха слышала, что его сиятельство каждой девице предложит что-то спеть или сыграть. У Константина Николаевича прекрасный вкус и в своей супруге он также хочет видеть совершенство.

Я фыркаю. Если Елагин действительно намерен выбирать жену по умению музицировать, то такой брак вряд ли станет счастливым.

Дубровина обижается:

— Опять вы меня не слушаете, милочка! И напрасно! Лучше бы вон, за инструмент сели!

После того, как музыкальная тема оказывается исчерпанной, она переключается на поэзию.

— И хорошо, что этот Пушкин не приехал! Понять не могу, как его сиятельство вообще мог его пригласить! От таких вольнодумцев всякому порядочному человеку следует держаться подальше!

— Неужели вы читали его стихи? — удивляюсь я.

Она испуганно машет руками:

— Что вы, Верочка! И вы не смейте! Довольно и того, что про него говорят.

— А что про него говорят? — не унимаюсь я.

— Что стихи у него самого дерзкого содержания, а сам он замечен был в сочувствии к декабристам. А за свои эпиграммы на императора Александра и особ к нему приближенных он и вовсе был выслан из Петербурга. И только по доброте душевной нашего государя Николая Павловича позволили ему вернуться в столицу.

Интересно, что она сказала бы, если бы узнала, что стихами Пушкина будут зачитываться и через сотни лет? Что имя свое он уже вписал в историю России? Боюсь, не поверила бы.

В гостиной мы собираемся после обеда. Наше общество уже заметно поредело. Принимавшие участие в охоте соседи разъехались по домам, и в Елагинском остались только девушки со своими дуэньями да несколько друзей князя.

Как я понимаю, не только Настасья Павловна связывала с этими посиделками большие надежды. На лицах многих участниц отбора — предвкушение торжества. Неужели все они искусные певицы или музыкантши?

Мы с Настасьей Павловной и Ириной Николаевной располагаемся на диванчике у окна. Рядом — княжна Бородина. Честно говоря, меня радует такое соседство: Китти — бесценный источник информации, и при этом она остра на язык, и слушать ее интересно.

— Вы будете петь, Вера Александровна? Или только играть? — сразу же спрашивает она.

— А разве это обязательно? — удивляюсь я. — Я просто хочу послушать хорошую музыку и хорошие стихи.

— Ах, разумеется, не обязательно, — весело заявляет она. — Но это же прекрасная возможность произвести впечатление на его сиятельство или других кавалеров. Нет, вы как хотите, а я намерена петь. Когда еще я смогу показаться такому обществу?

Да, это логично — в гостиной присутствуют сразу несколько неженатых мужчин, и шанс выйти замуж за петербургского аристократа многократно возрастает.

Именно Китти и вызывается петь первой. Она выходит к роялю безо всякого стеснения. Но играет на инструменте не сама — ей аккомпанирует седовласый мужчина. Насколько я понимаю, он — специально приглашенный на этот вечер музыкант.

— Что вы исполните нам, милочка? — вопрошает пожилая дама со смешными буклями.

— Романс Волконской на стихи Жуковского «Тоска по милому», — бойко отвечает Китти.

У княжны обнаруживается весьма сильный голос, и романс о несчастной любви плачущей на зыбучем берегу девицы некоторых слушательниц трогает до слёз. Певицу награждают бурными аплодисментами.

Мадемуазель Лисовская, вышедшая выступать следом, просит позволения прочитать стихи и довольно весело рассказывает басню Крылова «Ворона и лисица».

По поэтической ниве решает пройти и Анастасия Меркулова.

«Кружатся дамы молодые,

Не чувствуют себя самих:

Драгими камнями у них

Горят уборы головные;

По их плечам полунагим

Златые локоны летают,

Одежды легкие, как дым,

Их легкий стан обозначают».

Поэму Баратынского «Бал» она читает без выражения, а после десятка строчек и вовсе сбивается, краснеет и, расплакавшись от собственного конфуза, выбегает из залы. Следом за ней устремляется и сопровождающая ее дама.

Все чувствуют себя неловко. Чтобы прервать внезапное молчание начинает играть приглашенный музыкант.

Когда я спрашивала Китти об обязательности выступлений перед публикой, я думала не о себе — о Соне. Ни на одном музыкальном инструменте кузина не играет. И пения ее я в Закревке ни разу не слышала.

Однако она меня удивляет.

Она исполняет романс Алябьева «Соловей» и вдруг оказывается, что у нее приятный голос. А еще она так мило краснеет от похвал и аплодисментов!

И я почти не сомневаюсь, что пела она вовсе не для князя Елагина.

Сама я выступать не собираюсь, но Дубровина так громко шипит мне на ухо: «Ну, что же вы, Вера Александровна?», что на нас обращают внимание.

— Ну, что же вы, Вера Александровна? — повторяет слова Настасьи Павловны и сам хозяин.

Отказываться и дольше становится неудобным. Я сажусь за инструмент.

Еще в начале вечера, когда я думала о возможном выступлении, я решила — я буду играть вальс Евгения Доги из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь».

Так я и поступаю. В какой-то степени, это — провокация. Наверно, можно было бы обратиться к чему-то более привычному для здешнего общества. Но я уже не могу сдержать себя — это любимое произведение мамы Ларисы. И сейчас, когда мои пальцы порхают по клавишам, я играю для нее — как будто надеюсь, что эта прекрасная музыка пронесется сквозь время, и она снова услышит ее там, в двадцать первом веке. И, может быть, вспомнит о своей Наташе.

Я играю, а к горлу подступает комок, и глаза наполняются слезами. И через эту завесу слёз я вижу, как пристально смотрит на меня князь Елагин.

Я снова ударяю по клавишам. И еще раз. И еще. Ах, какой волшебный вечер!

А потом в зале появляется он! Я замечаю его на пороге и едва не перестаю играть.

Я даже не понимаю, похож или не похож он на те портреты, что я видела в книгах. Пожалуй, всё-таки похож — ведь я узнаю его сразу. Смуглое лицо с широким лбом и длинным носом. Вьющие волосы. И очень красивые глаза.

Он среднего роста, но появившись в гостиной, он будто заполняет собой всё пространство.

Когда звуки вальса смолкают, и Елагин знакомит нас с вновь прибывшим гостем, я вижу, как по-разному реагируют на него присутствующие. Кто-то, как Настасья Павловна, демонстративно хмыкает и отворачивается, кто-то смотрит на Пушкина с искренним интересом, а кто-то — с равнодушием. Не удивлюсь, если некоторым барышням это имя еще ни о чем не говорит.

Выясняется, что он проездом, и в Елагинское заглянул «всего на часок». Князь тут же заявляет, что не отпустит его, пока он не прочтет нам чего-нибудь нового. А Александр Сергеевич и не думает упираться.

«Что в имени тебе моем?

Оно умрет, как шум печальный

Волны, плеснувшей в берег дальний,

Как звук ночной в лесу глухом».

— Я слышала, он написал эти строчки в альбоме Каролины Сабаньской, — шепчет Китти. — Говорят, он был безумно в нее влюблен. А нынче — вы знаете? — он женится на мадемуазель Гончаровой. Ах, мужчины так непостоянны!

Она отвлекает меня от чтеца, но попросить ее замолчать я не решаюсь.

«Но в день печали, в тишине,

Произнеси его тоскуя;

Скажи: есть память обо мне,

Есть в мире сердце, где живу я…»

Надо признать, аплодируют все — даже Настасья Павловна.

— Это стихотворение старо как мир, месье Пушкин! — Бородина обиженно надувает губки. — Прошу вас, сочините что-нибудь прямо тут, для нас!

Я боюсь, что он оскорбится, но нет — он улыбается, хоть и чуть грустно. Впрочем, Китти хороша собой, и некоторая дерзость ей позволительна.

— Мадемуазель, вы думаете, это так просто — взять и написать стихи? — всё-таки пытается одернуть ее Свиридов.

— Ах, перестаньте, граф! — она тоже улыбается и забавно морщит носик. — Это для вас трудно, а для месье Пушкина — пара пустяков.

— Ну, что же, извольте, мадемуазель, — кланяется Александр Сергеевич. — Надо мной в лазури ясной светит звездочка одна…

Он задумывается на пару секунд, а я вспоминаю — это стихотворение я читала в полном собрании его сочинений. Оно так и осталось неоконченным черновым наброском. Четыре строчки без названия.

— Справа — запад темно-красный, слева… — медленно произносит он и снова замолкает на секунду, подыскивая нужные слова.

А я, мигом вспомнив и окончание четверостишья, отчего-то вслух его произношу:

— Бледная луна.

Он стреляет в меня пронзительным взглядом, уголки его губ подрагивают от смеха:

— Браво, мадемуазель! Я подобрал бы именно эту рифму!

Ту Елагин вспоминает, что еще не поздравил его с помолвкой. К поздравлению присоединяются и другие гости.

— Говорят, он сватался к Гончаровой несколько раз, — тихонько сообщает Китти. — И ему всякий раз отказывали. Опасались, что не сумеет содержать семью или снова попадет в опалу к государю.

А мне так и хочется сказать — лучше бы они ему отказали и на этот раз. И в школе, и в университете я много читала об истории их любви, и знаю, что Наталья Николаевна была не только красива, но и благородна, и добра. Но, быть может, всем бы было лучше, если бы они так и не поженились.

— Ах, месье Пушкин, — продолжает атаковать его Китти, — неужели вы не боитесь, что ваша муза вас покинет, стоит вам обзавестись женой?

Конечно, княжна бесцеремонна, но я благодарна ей за этот вопрос. Я знаю — историю нельзя изменить, но мне так хочется, чтобы он хоть на секунду задумался о грядущем браке, расторг помолвку, остался свободным — от супружеских уз, от условностей света и от той дуэли на Черной речке.

Он откланивается и уезжает, оставляя в моем сердце гулкую боль. Общество продолжает веселиться, барышни музицируют и поют, дамы сплетничают. Они не понимают, кто только что покинул эту залу.