31. О змеях и драконах

На следующее утро за завтраком Настасья Павловна снисходит до похвалы.

— Вчера вы прелестно играли, Верочка. Что это была за пьеса? Кажется, князю понравилось.

За столом чувствуется напряжение. Мы все понимаем, что в Елагинское официально нас пригласили только на период охоты, и сейчас большинство претенденток вынуждены будут вернуться даже не в Петербург, а домой, в свои имения. Семьи многих барышень отнюдь не богаты, и окунувшись на несколько недель в атмосферу роскоши, окружавшую князя, очень трудно вернуться в реальность.

И если Елагин сегодня не предложит кому-то погостить подольше, следует считать визит оконченным и готовиться к отъезду.

Мадемуазель Меркулова выглядит потерянной и совсем ничего не ест. С покрасневшими от слёз глазами сидят и еще пара девушек, не сумевших накануне блеснуть талантами.

Дубровина уже вычеркнула их из списка претенденток, но, по-моему, напрасно. Князь выбирает не актрису, а жену. И так ли важно, умеет ли петь или музицировать будущая княгиня?

— Ах, Вера Александровна, я разведала обстановку, — шепчет мне Китти на выходе из столовой. — Князь никому еще не предложил остаться. Не понимаю, почему он медлит с выбором. Я вечор разговаривала с одним сведущим человеком — он сказал, что проверка наших магических способностей показала ошеломительные результаты. Выяснилось, что у большинства присутствующих здесь девиц эти способности либо отсутствуют вовсе, либо настолько слабо выражены, что и говорить про них не стоит. А всё почему? Потому, что браки заключаются безо всякого их учета. Сильные маги женятся на простых девушках, а сильные ведьмы выходят за простых мужчин. Ну, либо родители не считают нужным эти способности в детях развивать. Эдак скоро магия исчезнет вовсе. Тот самый человек сказал, что самые сильные способности обнаружились как раз у нас с вами, Вера Александровна! А учитывая, что и вчера мы с вами сумели показать себя как надо, я была почти уверена, что именно нам князь нынче же утром предложит в имении остаться.

Не могу сказать, что остаюсь к этой информации безучастной. Мне отчего-то это приятно.

— Но знаете, Вера, что странно, — продолжает идти со мной под руку княжна, — в Елагинском я совершенно не способна своей магией пользоваться!

Да, это беспокоит и меня. Я каждый день безуспешно пыталась уловить хоть чьи-нибудь мысли. Пусть не самого Елагина (состязаться с главным магом империи было бы просто глупо!), но хотя бы кого-то из гостей или даже слуг.

— Думаю, это сделано специально, — вздыхает Бородина. — Должно быть, у князя тут есть какая-нибудь штуковина, которая запирает наши умения. Да это, наверно, и правильно, — она хихикает, — иначе мы могли бы навредить друг другу.

Настасья Павловна велит Арине потихоньку собирать вещи — отъезд назначен на следующий день. Но я вижу — она надеется, что Елагин всё-таки пригласит нас остаться.

А я и хочу этого, и боюсь одновременно. Я не стесняюсь признать самой себе, что за время, проведенное в Елагинском, я стала относиться к Константину по-другому — я уже вижу в нём не врага, а умного человека и приятного собеседника. И я замечаю, как относятся к нему слуги, признавая в нем доброго и заботливого хозяина.

Честное слово, я чувствую себя как Лиззи Беннет, оказавшаяся в Пемберли. Я с каждым днём всё больше и больше очаровываюсь и самим поместьем, и его владельцем. Мне очень нравится спокойная, естественная красота Елагинского. Здесь нет кричащей роскоши, и всё устроено просто и со вкусом.

Мне хочется остаться в Елагинском — и не только потому, что еще не найден амулет. Но я боюсь остаться здесь — ведь это будет означать, что князь всерьез рассматривает меня в качестве своей супруги. А это невозможно!

Если он предложит мне выйти за него замуж, я обязана буду рассказать ему всю правду — и о том, кто я такая, и о том, что привело меня сюда. И нетрудно представить, как отнесется он к такому рассказу. Я буду вынуждена назвать его дядю предателем. Поверит ли он мне? Конечно, нет!

В таких расстроенных чувствах я и отправляюсь в картинную галерею. Почему именно туда? Сама не знаю. Я с удовольствием прогулялась бы по парку, но с самого утра зарядил дождь, и мой променад по лужам, наверно, выглядел бы странным.

Я не отказалась бы повнимательнее изучить кабинет князя, но пробраться туда одной не представляется возможным. К тому же, Константин сказал, что исследовал его со всем тщанием. Значит, это пустые надежды.

Возможно, мне удастся найти что-то у себя Закревке? Отцовские записи, дневники? Все его бумаги были привезены тогда из Петербурга в поместье. Быть может, я найду какое-нибудь письмо, в котором он рассказал всю правду о той истории.

В галерее я застаю старика-лакея, что несколько дней назад показывал мне этот дом. Спрашиваю его о прежнем хозяине.

— Хороший был хозяин Сергей Антонович, — охотно отвечает он, — рачительный. Любил, значит, чтобы каждая вещь на своем месте находилась. И возражений не терпел. Я ему однажды про зеркало, что в кабинете висит, сказать осмелился. Дескать, не там висит, где надо, перевесить бы. Ну, виданное ли дело — зеркало над дверьми? Для какой оно там надобности? Так он так осерчал, что едва розгами не велел высечь.

Я удивляюсь:

— Но оно, и правда, не на месте висит. Кто в него посмотреться может?

Старик кивает:

— Ваша правда, ваше сиятельство. Да только, может, и лучше, что оно там висит — змей уж там больно страшный.

— Змей? — переспрашиваю я. — Какой змей?

Насколько я помню, там, на раме, есть фигурка дракона, но…

Ах, ну какая же я дура! Это я, выросшая на фэнтезийных книгах и фильмах, назвала его драконом. А на самом деле он — змей! Змей Горыныч, как в сказке!

И будто что-то щелкнуло в голове. Странный стишок, что в детстве учил Константин, зеркало, висящее на странном месте, и странный дядюшка, говоривший о солнечных зайчиках!

— А где сейчас Константин Николаевич? — почти выкрикиваю я. — В кабинете? Старый слуга смотрит на меня с недоумением.

— Нет, его сиятельство в библиотеке. Он там больше любит бывать.

Я бегу в библиотеку. Именно бегу, наплевав на правила хорошего тона. И боюсь, когда появляюсь перед князем, я — растрепанная, запыхавшаяся, — вовсе не похожа на приличную барышню. Но мне плевать!

— Ваше сиятельство, нам нужно поговорить!

И выплескиваю на него все свои рассуждения — о стишке, который дядя заставлял его учить, о зеркале, и о солнечном луче на рассвете, который должен указать тайник.

Елагин слушает меня внимательно, не перебивает, но когда я заканчиваю говорить, на губах его появляется улыбка.

— Браво, Вера Александровна! У вас поразительно острый ум и хорошая память!

Я краснею от похвалы, но почему-то жду подвоха. И не напрасно.

— Только, боюсь, вынужден вас разочаровать. Когда я пытался найти тайник, где дядюшка мог держать наш фамильный амулет, я тоже вспомнил этот стишок. И тоже, представьте себе, подумал, что он как-то связан с кабинетом. Но — увы. Я много раз приходил туда на рассвете, следил за солнечными зайчиками, пытаясь отыскать хоть какой-то смысл в этих четверостишьях. Да, первый луч солнца, отражаясь в зеркале, действительно указывает на определенное место на стене кабинета. Но там нет никакого тайника! Сначала я простукивал стену, пытаясь по звуку определить полое место. Потом велел содрать со стены обивку. Там самая обычная стена!

От разочарования я едва не плачу.

А может быть, он мне врёт? Не, не похоже. Да и зачем бы ему это? Он не знает о предательстве дяди, он не догадывается, кто я такая, и не ждет опасности с моей стороны.

Он встает из-за стола и садится в соседнее с моим кресло.

— Благодарю вас, Вера Александровна, что приняли эту историю так близко к сердцу, — в голосе его я слышу неожиданную теплоту, от которой мне становится чуточку легче. — Я и сам бы хотел, чтобы это оказалось правдой. Но либо стихотворение не имеет к тайнику никакого отношения, либо мы неправильно понимаем его.

— А может быть, попробовать еще раз? — с наивностью ребенка спрашиваю я.

Я вижу, что он почти готов сказать, что это бессмысленно. Но он бросает на меня еще один внимательный взгляд и говорит другое:

— Ну, если вы так хотите, Вера Александровна! Я не могу вам отказать. Но будет ли это удобно? Вам придется выйти из комнаты ранним утром.

Я понимаю — он напоминает мне о приличиях. Но это то, о чём мне сейчас совсем не хочется думать.

И он сдается:

— Хорошо! Значит, встречаемся в кабинете перед рассветом. Велите горничной вас разбудить. Да, и возьмите ее с собою — не хочу, чтобы кто-то подумал о вас дурно.

Остаток дня проходит словно в полусне. Я разговариваю с Дубровиной, с Китти, с Соней. Но я не понимаю, о чём мы говорим. Я отвечаю автоматически, а думаю совсем о другом. Я боюсь проспать рассвет!