Глава 24. Урок двадцать первый: если зеркало не спрашивает — спроси себя

Последняя ночь перед выходом началась не с тишины, а с разговора. Я заснула быстро — усталость взяла своё, — и почти сразу оказалась в знакомой тёмной комнате с зеркалом. Только теперь зеркало было ближе, чем когда-либо, и Дмитрий стоял прямо передо мной. Не отражением — собой.

— Я знаю, о чём ты хочешь спросить, — сказал он. Голос его звучал увереннее, чем раньше, будто близость Разлома придавала ему сил. — Ты хочешь знать, кто из нас останется. И кто уйдёт.

— Я не могу решить за тебя. — Я села на пол, скрестив ноги. Он опустился рядом — зеркально, но по-своему. — Это твоё тело. Твоя жизнь. Твоя семья. Я здесь случайно.

— Ты здесь не случайно, — перебил он. — Ты здесь, потому что я не справился бы. Потому что без тебя нас бы уже не было — ни меня, ни рода, ни... — он запнулся. — Я видел всё. Как ты договаривалась с дверью. Как держала щит перед Советом. Как говорила с Корвином. Ты сделала то, на что у меня никогда не хватило бы смелости. И теперь... теперь я хочу вернуть долг.

— Это не долг. Это твоё право.

— А у тебя есть право выбора. Ты скучаешь по дому. По маме. По коту, который спит на рюкзаке. Я слышал, как ты думаешь о них. — Он помолчал. — Если ты останешься здесь, ты никогда не простишь себе. Если я останусь там... — он кивнул куда-то в сторону, где, наверное, был его мир, — я никогда не прощу себе. Так что давай сделаем так: ты вернёшься домой. Я вернусь сюда. Каждый займёт своё место.

— А если я захочу остаться?

— Тогда я пойму. Но ты не захочешь.

Я посмотрела на него — на этого мальчика с вечно растерянным лицом, которое сейчас, в полумраке сна, вдруг показалось мне почти взрослым. И поняла: он прав. Я хочу домой. Но я хочу и попрощаться. И то, и другое — важно.

— Договорились, — сказала я. — Ты — сюда. Я — туда.

— Договорились, — повторил он. — И, Вика...

— Что?

— Когда будешь там, у себя... почеши Персика за ухом. Он это любит.

Я проснулась с улыбкой. За окном ещё было темно, но где-то вдалеке уже прокричал первый петух. Шуша сидел на подоконнике и смотрел на меня.

— Опять разговаривала во сне.

— Да. На этот раз — без криков.

— И что?

— И договорились.

Выехали мы на рассвете — всё той же разношёрстной компанией, к которой теперь добавились фонарь хозяина, Глафира и старый свиток, который Федька прихватил из башни Авериуса. Первый день пути прошёл в молчании. Мы ехали через холмы, потом через перевал, и к вечеру разбили лагерь у старой сторожевой башни — заброшенной, но ещё крепкой. Ночь была холодной и тихой. Никто не спал по-настоящему — даже Федька ворочался, прижимая к себе Глафиру.

На второй день ландшафт изменился: трава стала реже, камни — острее, небо — серее. Воздух начал звенеть от магии задолго до того, как мы увидели Разлом.

— Скоро, — сказал Авериус, останавливая лошадь. — За этим гребнем.

Я подъехала ближе и замерла.

Разлом открылся внезапно — будто землю разорвали изнутри и забыли зашить. Огромная трещина уходила в темноту, и края её были неровными, словно зазубренное стекло. Небо над ним действительно казалось сумеречным, хотя солнце уже показалось над горами. Воздух дрожал — не от жары, а от магии, плотной и старой, как застоявшаяся вода. И тишина — та самая, про которую говорил Авериус. Она давила на уши, и я вдруг услышала собственное сердце — гулкое, слишком громкое в этой неестественной глухоте.

— Здесь, — сказал Авериус. — Дальше — пешком.

Мы спешились. Лошадей привязали к остаткам старой каменной кладки — когда-то здесь, видимо, был форт или сторожевая башня. Теперь только камни, поросшие мхом, и тишина.

Я достала зеркало. В сером свете Разлома серебряная оправа потемнела, а в глубине стекла мерцал собственный, внутренний свет. Я посмотрела в него — и вздрогнула. Оттуда, из зазеркалья, на меня смотрел Дмитрий. Не спал. Ждал.

— Готовы? — спросил Авериус.

— Нет, — честно ответила я. — Но выбора всё равно нет.

Он кивнул — без улыбки.

— Тогда начинаем. Встаньте в круг. Шуша — слева. Агафья — справа. Остальные — вокруг, лицом наружу. Если Орден здесь, они появятся в самый неподходящий момент.

— Как всегда, — хмыкнула Ингрид, вскидывая арбалет.

— Именно.

Мы заняли позиции. Земля под ногами была чёрной и мягкой — той самой, что оседает, как зола, не издавая ни звука. Я подняла зеркало перед собой, закрыла глаза и начала читать заклинание — древнее, незнакомое, царапающее горло, но ложащееся точно в ритм пульса. Зеркало в моих руках нагрелось. Сначала едва заметно, потом — горячо, почти обжигающе. Магия внутри меня — та самая, живая, которую я так долго не могла контролировать, — потянулась к зеркалу. А оттуда, из глубины стекла, навстречу ей потянулась другая сила. Тонкая, как паутина. Знакомая, как собственное дыхание.

И тут ударили.

Орден пришёл не с той стороны, откуда мы ждали. Они вышли из самой трещины — фигуры в серых плащах, с оружием, светящимся тем же белым светом, что и «Чистое пламя». Их было много — не пятеро, не шестеро. Два десятка, не меньше. Они возникали из темноты один за другим, будто сама тьма рождала их, и в полной тишине это было страшнее любого боевого клича.

Первым среагировал Шуша. Столб пламени ударил в ближайшего противника — тот вскинул руку, и белый свет погасил огонь, как свечу. Шуша выругался сквозь зубы.

— Они защищены! — крикнул Авериус, и в его ладони уже крутился маленький смерч, набирая силу. — Их щиты питаются от Разлома! Пока мы здесь, мы не можем пробить их магией!

— Значит, будем пробивать не магией! — рявкнула Ингрид и выстрелила.

Болт ударил ближайшего врага в плечо. Тот пошатнулся, но не упал — из раны вместо крови плеснул белый свет, и через мгновение края раны стянулись, будто ничего и не было.

— Они регенерируют! — выкрикнул Ратмир, швыряя флакон с чёрной жижей. Жижа растеклась по земле, и один из врагов увяз в ней по колено, но второй просто перешагнул через него и двинулся дальше.

— Их слишком много! — голос Федьки дрожал, но он не побежал. Он стоял, прижимая к груди Глафиру, и что-то шептал — то ли молитву, то ли ругательство.

Агафья метнула нож. Тот вошёл точно в глазницу врага — но тварь лишь дёрнулась и продолжила идти, вытаскивая лезвие из глазницы, как занозу.

— Это не люди, — прошептал Зигмунд. — Это оболочки. Как те, в лаборатории. Ими управляет кто-то другой.

— Корвин? — спросила я, не прерывая заклинания.

— Нет. Кто-то сильнее.

И тут из Разлома вышел он.

Высокий, в белом плаще — не сером, как у остальных, а белоснежном, с серебряным шитьём по краям. Лицо его было скрыто капюшоном, но я чувствовала его взгляд — холодный, изучающий, как у змеи перед броском. В руке он держал посох — длинный, чёрный, с навершием в виде кристалла, который пульсировал тем же белым светом.

— Глава Ордена, — выдохнул Авериус. — Я думал, он мёртв.

— Кто это? — спросила я.

— Его настоящее имя неизвестно. В Ордене его называют Смотрящим. Он не выходил из тени больше ста лет. Говорили, что он погиб во время последней войны с Академией.

— Говорили неправду, — произнёс Смотрящий, и его голос — низкий, лишённый эмоций — прокатился по Разлому, как эхо. — Я не погиб. Я ждал. Ждал, пока кто-то настолько глупый и смелый одновременно не решится провести ритуал разделения в этом месте. Ты даже не представляешь, княжич, какой силой обладает Разлом. Ты открыл дверь. А я в неё войду.

— Нет, — сказала я. — Не войдёшь.

— Ты не в том положении, чтобы спорить.

Он поднял посох, и белый свет хлынул из кристалла — плотный, осязаемый, как жидкость. Он растёкся по земле, и там, где он проходил, почерневшая земля Разлома начинала светиться. Оболочки, замершие было, снова двинулись вперёд.

— Вика, не останавливайся! — крикнул Шуша, вставая между мной и Смотрящим. — Я задержу их!

— Один? — усмехнулся Смотрящий.

— Нет, — сказала Агафья, вставая рядом с Шушей. — Не один.

— И я, — Ингрид перезарядила арбалет.

— И я, — Ратмир достал из саквояжа сразу три флакона.

— И я, — Зигмунд вышел вперёд, и вокруг его рук закружились старые, полузабытые заклинания.

— И я, — Горан вытащил из-за пояса нож — тот самый, короткий, с потёртой рукоятью.

— И я! — Федька перехватил Глафиру поудобнее. — Мы, между прочим, тоже! У нас сковорода! Она предсказывает погоду!

Смотрящий на мгновение замер. А потом рассмеялся — сухо, скрипуче, как будто забыл, как это делается.

— Вы все умрёте, — сказал он.

— Возможно, — ответил Шуша. — Но не сегодня.

И началась битва.

Я не видела всего — я держала зеркало и читала заклинание, чувствуя, как две души внутри меня расходятся, разрывая невидимые нити. Но краем глаза, сквозь пелену магии, я видела, как сражаются мои друзья.

Шуша и Агафья бились плечом к плечу — он прикрывал её огнём, она прикрывала его ножами. Один из врагов зашёл ему за спину, и Агафья метнула нож, даже не обернувшись, — клинок вошёл точно в горло, и оболочка рассыпалась белым пеплом. Другой враг попытался достать Агафью слева, и Шуша, не глядя, выбросил руку — огненная волна отбросила тварь на несколько шагов. Они работали как единый механизм, понимая друг друга без слов.

Ингрид стреляла без остановки. У неё кончились болты, и она перехватила арбалет как дубину, разбивая им головы тем, кто подходил слишком близко. Федька прикрывал её с фланга, и Глафира — обычная чугунная сковорода — с глухим звоном врезалась в лицо очередной оболочке. Та пошатнулась, и Ингрид добила её ударом приклада. На секунду они встретились взглядами и кивнули друг другу — лучница и конюх, боевой дуэт, которого никто не ожидал.

Ратмир метал флаконы. Чёрная жижа плавила землю, и враги увязали в ней, но на место каждого упавшего вставали двое новых. Он уже опустошил саквояж наполовину, но не отступал — только бросил через плечо: «Если выживу, закажу новую партию. Удвоенную». Зигмунд стоял рядом, читая заклинание за заклинанием. Его лицо побледнело, на лбу выступил пот, но он не останавливался. Впервые за тридцать лет он сражался — не прятался, не убегал, не молчал. Сражался. И когда очередная оболочка бросилась на Ратмира, Зигмунд вскинул руку — и старый, полузабытый щит вспыхнул между ними, принимая удар на себя.

Горан дрался так, будто за его спиной стояли все, кого он потерял. Он кричал что-то — слов было не разобрать, но в этом крике было больше жизни, чем за все тридцать лет его молчания. Он больше не был тем дрожащим человеком, который предлагал сдаться у моста. Теперь он шёл вперёд, и его нож — короткий, с потёртой рукоятью — находил цель за целью. Он дрался не за себя — за тех, кто не дожил. За ученика. За друзей. За тишину, которая наконец перестала быть страшной.

Авериус — воздушник в тапочках с помпонами, который любил чай и ворчал на демонов, — стоял в центре бури, и вокруг него ревел ветер. Смерчи срывали врагов с ног, швыряли их в Разлом, разбивали о камни. Его халат развевался, шапка сбилась набок, но он улыбался — дико, яростно, как человек, который ждал этого боя сто лет. И когда Смотрящий попытался подняться, Авериус оказался рядом — быстрее, чем кто-либо ожидал. Его посох с треском обрушился на плечо врага, и Смотрящий упал на одно колено.

— Давай, Волконский! — крикнул Авериус. — Заканчивай!

Я закрыла глаза и произнесла последние слова заклинания.

Зеркало в моих руках вспыхнуло — и разлетелось на тысячу осколков. Я вскрикнула, чувствуя, как что-то внутри меня рвётся. Не тело — душа. На мгновение я перестала существовать. А потом...

Потом я открыла глаза.

— Ты пропустила самое интересное, — Шуша помог мне подняться. Голос его был хриплым, но довольным. — Когда зеркало взорвалось, магия ударила по Разлому. Смотрящего сбило волной. Авериус добавил посохом. Не убил, но, думаю, теперь он ещё лет сто не высунется.

Вокруг было тихо. Оболочки рассыпались белым пеплом, который ветер уносил в Разлом. Смотрящий стоял поодаль — его посох был сломан, плащ разорван. Он опирался на камень и смотрел на нас с выражением, которое я не могла расшифровать. Не ненависть. Не страх. Скорее — усталое любопытство.

— Ты уничтожила источник, — произнёс он. — Но Орден больше, чем одно место силы. Мы вернёмся.

— Возвращайтесь, — ответила я. — Мы будем ждать.

Он посмотрел на меня — долго, изучающе. А потом развернулся и исчез в темноте Разлома, растворившись в магическом тумане.

Я опустилась на колени. Руки дрожали. В ушах звенело. Но внутри было спокойно — впервые за долгое время.

И тут я почувствовала это. Тяга. Мягкая, но неумолимая — как прилив, который уносит лодку в открытое море. Меня тянуло домой. Ритуал завершился, и мир, из которого я пришла, звал меня обратно.

— Вика... — начал Шуша.

— Я знаю, — перебила я. — Пора.

— Уже?

— Да.

Я обвела взглядом всех. Агафья прижимала к груди окровавленный нож, но смотрела на меня с тихой, спокойной гордостью. Ингрид стояла, опираясь на арбалет, и молча кивнула — по-своему, по-боевому. Ратмир, перевязывающий руку Зигмунду, поднял голову и сказал: «Я запишу. Всё, что было. И что будет». Зигмунд, бледный и уставший, встретил мой взгляд и прошептал одними губами: «Спасибо». Горан, сидящий на камне, поднял свой нож в прощальном салюте.

Федька всхлипнул — кажется, впервые за всё время. И тут же сделал вид, что это Глафира издала странный звук.

— Она просила передать, — пробормотал он, не глядя на меня, — что пироги с мясом ждут. Когда вернёшься. В любое время. Даже если ночью.

— Договорились, — сказала я, чувствуя, как к горлу подступает комок. — И береги Глафиру.

— Она сама кого хочешь сбережёт. У неё характер.

Дмитрий стоял чуть поодаль — растерянный, ещё не понимающий до конца, что произошло, но уже живой. Свободный.

— Ты справишься, — сказала я ему. — У тебя есть они.

— У тебя тоже, — ответил он. — Возвращайся, если сможешь.

— Может быть. Когда-нибудь.

Я посмотрела на Шушу. Он стоял в двух шагах от Дмитрия и смотрел на него — изучал, сканировал, привыкал. А потом кивнул:

— Ну что, княжич. Долго же ты спал.

И в этом кивке было принятие. Не сразу. Не полное. Но начало.

Агафья ничего не сказала. Просто посмотрела на Дмитрия — долго, в упор. Потом кивнула. Тоже принятие. Молчаливое, но от этого не менее важное.

А потом Шуша шагнул ко мне.

— Вика, — произнёс он. И я никогда раньше не слышала, чтобы моё имя звучало так.

А потом всё исчезло.

---

Я открыла глаза.

Белый потолок. Жёлтое пятно от протечки. Экран ноутбука, ушедшего в спящий режим. И Персик. Рыжий, толстый, наглый. Он спал на моих коленях, свесив лапу, и даже не проснулся, когда я резко села и схватилась за голову.

— Персик, — прошептала я. — Я дома.

Я провела рукой по его рыжей башке, почесала за ухом — он мурлыкнул во сне и поджал лапу. Обещание выполнено.

Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на меня с выражением «ну и чего орёшь?» и снова заснул. Я огляделась. Моя комната. Мои книги. Моя кружка с недопитым чаем. Телефон на столе — и сообщение от мамы: «Ты там жива? Не пропадай».

Я жива, мам. Жива. И я вернулась.

Но когда я подняла руку, чтобы поправить волосы, с моих пальцев сорвалась маленькая золотая искра. Такая же, как тогда, у ручья, на первой тренировке с Шушей. Искра покружилась в воздухе и погасла, оставив после себя запах озона и — на секунду — слабый аромат старого чая из Башни Ветров. И ещё — тихий, едва различимый скрип половиц. Такой же, как в «Золотой щуке» по утрам.

Я улыбнулась. Значит, магия осталась со мной. Значит, дверь не закрылась до конца.

Значит, это ещё не конец.

Я посмотрела на искру, которая уже догорала на подушке, и вдруг вспомнила: та самая дверь — в Башне Ветров — открылась, когда я попросила. Не приказала. Попросила. И другая дверь — входная, в трактире — тоже. Может быть, и эта когда-нибудь откроется снова.

Я подумала: а что, если однажды я всё-таки захочу обратно? И тут же ответила себе: ну что ж. Двери, кажется, умеют договариваться.