Глава 23. Урок двадцатый: выбор есть всегда, но платить за него придётся тебе

Башня Ветров встретила нас знакомым запахом пыли, старых книг и чая. Дверь — та самая, с которой я договаривалась, — скрипнула и отворилась прежде, чем я успела постучать. Кажется, она меня и правда запомнила. И, кажется, была не против.

— Заходи, Волконский, — раздался сверху голос Авериуса. — И компанию свою веди. Только пусть демон ничего не поджигает. У меня тут редкие рукописи. Очень редкие. Одна вообще в единственном экземпляре.

— Я ничего не поджигал, — возмутился Шуша, переступая порог.

— Пока что, — уточнил Авериус, свешиваясь с верхней площадки. — Но я помню фонтан. И три аудитории.

— Это было пятьсот лет назад!

— А осадочек остался.

Мы поднялись наверх. Авериус, как обычно, был в своём синем халате с золотыми звёздами и тапочках с помпонами. Он разлил чай по кружкам — чашки были пыльными, но чай оказался на удивление вкусным, с нотками мяты и чего-то ещё, неуловимо знакомого.

— Ну, — сказал он, усаживаясь в кресло и поджимая ноги, — рассказывайте. Чувствую, вы не просто так пришли. От вас за версту несёт старой магией, нерешёнными вопросами и... — он принюхался, — жжёным амулетом? И сковородой?

Я переглянулась с Шушей. Тот едва заметно кивнул. И я рассказала. Всё. Про сны, про зеркало, про Дмитрия, который жив и заперт где-то внутри. Про ритуал разделения душ. Про то, что нам нужно место силы — там, где ткань между мирами тонкая.

Авериус слушал молча, не перебивая. Только один раз снял очки, протёр их краем халата и снова надел.

— Разлом, — произнёс он, когда я закончила. — Вы ищете Разлом.

— Дмитрий сказал, что вы можете знать.

— Знаю. — Он поставил кружку на стол. — Это место в горах, за перевалом. День пути, может, полтора. Там когда-то была битва — ещё до Ордена, до Академии, до всего. Магия там такая плотная, что воздух звенит. И ткань между мирами там тоньше паутины.

— Значит, ритуал можно провести там? — спросила я.

— Можно. Но есть нюанс. — Авериус посмотрел на меня поверх очков. — Разлом — не просто место силы. Это ещё и ловушка. Магия там нестабильна. Она может ударить по тебе в самый неожиданный момент.

— Я был там однажды, — Авериус поставил кружку и посмотрел куда-то в пространство, будто вспоминая то, что предпочёл бы забыть. — Земля там чёрная, как сажа. И небо — даже днём — кажется сумеречным. А в воздухе иногда проходят тени. Тех, кто погиб в той битве. Они не опасны. Но смотреть на них тяжело. А ещё там тишина. Не обычная — гнетущая, как перед грозой. Она давит на уши, и ты слышишь собственное сердце. Некоторых это сводит с ума. Не магия — тишина. И земля там оседает под ногами мягко, как зола, — не хрустит, не проваливается, а просто беззвучно принимает твой вес. Будто идёшь по пеплу.

— И если я буду проводить ритуал разделения, а магия ударит... — начала я.

— То обе души могут погибнуть, — закончил он.

В комнате стало тихо. Шуша, стоявший у окна, повернулся и посмотрел на меня. Агафья сжала рукоять кинжала. Федька, который увязался с нами, забыл прожевать пирог.

— Есть и хорошая новость, — добавил Авериус. — Я знаю, как стабилизировать магию на время ритуала. Но для этого нужен артефакт. Зеркало. Не простое — магическое. То, которое связано с твоей силой.

— У нас есть такое? — спросила я.

— Есть. — Авериус поднялся, но не сразу пошёл к стеллажу. Сначала он прошёлся по комнате, потёр переносицу, снял очки, протёр их краем халата и надел снова. — Но я должен предупредить: зеркало — не просто артефакт. Оно связано с силой твоего рода. И оно... требовательное.

— В каком смысле?

— Оно заберёт что-то. Что именно — я не знаю. Не воспоминание. Не жизнь. Но что-то, что ты считаешь важным. Ты это почувствуешь — после ритуала. Не до.

— А если она не захочет платить? — вдруг спросил Шуша.

Авериус посмотрел на него долгим взглядом.

— Зеркало не спрашивает.

Я переглянулась с Шушей. Он едва заметно нахмурился, но промолчал.

— Я готова, — сказала я.

— Надеюсь, — ответил Авериус и подошёл к стеллажу. Он достал с полки небольшой предмет, завёрнутый в тёмную ткань, и развернул. Это было зеркало — старинное, в тяжёлой серебряной оправе. В нём отражалась комната, но как-то... иначе. Словно в отражении стены были чуть темнее, а воздух — чуть плотнее.

— Оно связано с магией твоего рода, — сказал Авериус. — Волконские всегда были сильны, даже когда не рождали магов. Их сила спала. А ты её разбудила.

— И что теперь? — спросила я.

— Теперь мы идём к Разлому. Завтра на рассвете. А сегодня — отдыхайте. Потому что завтра начнётся самое трудное. И дело даже не в магии.

— А в чём? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— В том, что если ритуал сработает — ты вернёшься в свой мир, Вика. А Дмитрий — в свой. И вам придётся проститься. Со всеми.

Я хотела сказать, что это нечестно. Что я только начала привыкать к этому миру — к его запахам, к его двери, которая открывается, если с ней поговорить, к людям, которые не считают меня странной за разговоры с собственным отражением. Но вместо этого я спросила — тихо, почти шёпотом:

— А у меня будет выбор?

Авериус посмотрел на меня поверх очков. В его глазах — старых, выцветших, видевших слишком много — промелькнуло что-то, похожее на жалость.

— Выбор есть всегда, Волконский. Но платить за него придётся тебе. И только тебе.

Я кивнула. Голос не слушался.

— И вот ещё что, — Авериус задержал меня у двери. — Там, у Разлома, вас могут ждать. Орден знает, что вы охотитесь за старыми местами силы. Я не удивлюсь, если они уже там.

— Мы справимся, — сказала я.

— Знаю, — ответил он. — Но предупредить был обязан.

Мы вышли из Башни Ветров, когда солнце уже перевалило за полдень. Ветер, обычно сильный на этом холме, сегодня был тихим и почти ласковым — будто башня признала нас и не хотела мешать разговору. Обратный путь через город занял около часа. Мы шли не спеша, и каждый думал о своём.

— Как думаешь, он справится? — спросила я у Шуши, когда мы проходили мимо рыночной площади. — Дмитрий. Когда вернётся в тело. Он же... он не знает всего, что случилось.

— Узнает, — ответил Шуша. — Он видел всё твоими глазами. Слышал всё твоими ушами. Когда ты договорилась с дверью, он проснулся. Значит, он помнит.

— Но он не умеет колдовать.

— Научится. У него есть Авериус. И Ратмир. И я, хоть это и прозвучит самонадеянно. — Он помолчал. — И у него будешь ты. Где-то там, в своём мире. Живая и здоровая. Это тоже важно.

Я не нашлась, что ответить. Мы прошли ещё немного в молчании. Я вдруг вспомнила свою комнату — настоящую, не эту, не трактирную. Книги на подоконнике. Кота, который всегда спал на моём рюкзаке, свесив лапу. Мамины сообщения в телефоне: «Ты там жива? Не пропадай». Я не отвечала уже... сколько? Три недели? Для них там прошла одна ночь. А для меня — целая жизнь.

— О чём думаешь? — спросил Шуша.

— О маме, — честно ответила я. — Она, наверное, волнуется. А я даже не могу ей позвонить.

— Позвонишь, — сказал он. — Завтра. Если всё получится.

— Если получится.

Я вдруг поняла, что мы идём не одни. Вся команда — Агафья, Ингрид, Ратмир, Зигмунд, Горан и даже Федька, который тащил зачем-то прихваченный из башни старый свиток, — держались рядом. Никто не говорил громких слов. Никто не обещал героических подвигов. Просто шли вместе.

В «Золотую щуку» мы вернулись ближе к вечеру. Солнце ещё не село, но уже золотило крыши, и в общем зале было по-особенному уютно: пахло жареным луком, свежим хлебом и мёдом. Хозяин, увидев наши лица, не стал задавать вопросов — просто молча выставил на стол всё, что было: кашу с тыквой, тушёное мясо с овощами, пироги с капустой и даже кувшин клюквенного морса.

Федька, вопреки обыкновению, не комментировал меню. Просто сел и начал есть — медленно, задумчиво, будто каждый кусок был прощальным.

— Ты чего молчишь? — спросила Ингрид, которая чистила арбалет за соседним столом. — Обычно ты к этому времени уже трижды похвалил кашу и дважды попросил добавки.

— Не хочется, — ответил Федька.

— Что?! — Ингрид отложила арбалет. — Ты себя плохо чувствуешь?

— Я себя нормально чувствую. Просто... — он отодвинул тарелку и посмотрел на меня. — Ты правда завтра уйдёшь? Насовсем?

За столом стало тихо. Даже Ратмир, который что-то записывал в своём дневнике, отложил перо.

— Я не знаю, — честно ответила я. — Если ритуал сработает — да. Я вернусь домой. А Дмитрий — сюда. В своё тело. В свою жизнь.

— И ты не передумаешь?

— Я ещё не решила, — призналась я. — Но княжич имеет право на свою жизнь. Я её заняла случайно. А он в ней родился.

Агафья, сидевшая рядом с Шушей, отставила кружку.

— Ты не просто заняла, — сказала она. — Ты её спасла. Ты спасла род Волконских. Спасла нас. Без тебя нас бы уже не было.

— Без вас меня бы уже не было, — ответила я. — Так что мы квиты.

— Никто не сводит счёты, — негромко произнёс Шуша. — Просто... будет странно. Без тебя. Без твоей рубахи наизнанку. Без твоих попыток договориться с дверями. Без твоего «я не знаю, но попробую».

— Ты сейчас пытаешься сказать, что будешь скучать? — прищурилась я.

— Я анализирую. Это другое.

— Конечно, другое. Ты просто анализируешь.

Уши Шуши порозовели. Он ничего не ответил, но и отводить взгляд не стал. Агафья, сидевшая рядом, чуть заметно улыбнулась и подвинула ему свою кружку с чаем. Он взял её — молча, но взял.

— Значит, так, — сказала Ингрид, откладывая арбалет в сторону. — Завтра мы все идём с тобой. К Разлому. И если там нас ждёт Орден — пусть пеняют на себя. У меня как раз новые болты. Серебряные наконечники.

— Я запишу всё, что мы сделали, — негромко сказал Ратмир, откладывая перо. — Для истории. Чтобы помнили. Даже если никто не прочитает — пусть будет. И ещё... моя чёрная жижа не закончилась. А там, где Разлом, она может понадобиться. Так что я с вами. Кто-то же должен фиксировать события и плавить камни. Иногда — одновременно.

— Я хотел бы извиниться, — вдруг произнёс Зигмунд, и все повернулись к нему. Он сидел, сгорбившись, и смотрел в свою кружку. Руки его дрожали — я видела, как он сжимает глиняный край, чтобы унять эту дрожь. — Я... — он замолчал. Сглотнул. — Я хотел бы извиниться. Перед тобой, Вика. За то, что не пришёл раньше. За то, что тридцать лет молчал. За то, что... — голос его сорвался. — Я боялся. Не Ордена. Себя.

— Вы пришли, — перебила я. — Этого достаточно.

Он поднял глаза. В них стояли слёзы, но он не отводил взгляда. И это было, пожалуй, самое трудное извинение из всех, что я когда-либо принимала.

— И я, — тихо добавил Зигмунд. — Я уже один раз опоздал. Во второй раз не опоздаю.

Горан, сидевший в углу, отставил пустую кружку. Он долго молчал, прежде чем заговорить, и голос его всё ещё дрожал — но глаза смотрели твёрдо.

— Я с вами, — сказал он. — Корвин забрал у меня слишком много. Пора возвращать долги.

Я кивнула. Ему не нужны были ответные слова. Федька молча подвинул Горану пирог. Не из тех, про которые условие, — просто пирог. Горан посмотрел на него, потом на Федьку. И взял. Молча. Но взял. И это было лучше любых слов.

В этот момент из кухни вышел хозяин. Он держал в руках старый фонарь — не магический, самый обычный, с потрескавшимся стеклом и погнутой ручкой.

— Вот, — сказал он, ставя фонарь на стол. — Я вам дорогу освещу. Не магический. Но светит ярко. И масла я налил доверху. Хватит до утра.

— Спасибо, — сказала я. — Мы...

— Не надо, — перебил он. — Вы за последние две недели снесли мне дверь, сожгли кухню, распугали половину постояльцев и притащили в трактир сковороду, которая мурлычет. Но вы же... вы же мир спасаете, да?

— Пытаемся, — ответила я.

— Ну вот. Пусть фонарь светит. А то в темноте спасать мир несподручно.

И ушёл, шаркая. Несколько мгновений мы просто сидели — в полумраке, при свете коптящего фонаря, и каждый думал о чём-то своём. А потом Федька вздохнул и пододвинул тарелку обратно.

— Ладно, — сказал он. — Тогда я тоже. Но с одним условием.

— Каким?

— Если я выживу, вы все должны мне три пирога. С мясом. И не из тех, что Глафира жарила. Обычных, человеческих. Из пекарни за углом. Чтобы без магии и без мурлыканья.

— Глафира обидится, — заметила я.

— Ничего. Я ей потом отдельно амулет куплю. Только проверенный. У нормального продавца. С сертификатом. Без маячков. И с гарантией возврата, если не сработает.

— Это другое дело, — хором сказали мы с Шушей.

И вечер покатился своим чередом — негромкий, тёплый, полный разговоров о том, что было, и о том, что будет. Ингрид рассказывала, как впервые увидела нас на дороге и подумала, что мы — шайка контрабандистов. Ратмир вспоминал, как чуть не отравил горного стража чёрной жижей, а жижа оказалась удобрением для мха. Зигмунд молчал, но улыбался — впервые за долгое время.

А потом Федька вошёл в зал с Глафирой в руках. Сковорода была завёрнута в тряпицу, но даже сквозь ткань было слышно тихое, довольное мурлыканье.

— Я подумал, — сказал он, усаживаясь за стол и ставя свёрток рядом с собой, — если завтра битва, Глафира должна быть с нами. Как талисман. И как оружие.

— Ты серьёзно собираешься идти в бой со сковородой? — уточнила Ингрид.

— А что? У тебя арбалет, у Агафьи ножи, у Шуши — огонь. А у меня — Глафира. Она, между прочим, предсказывает погоду.

— И что она предсказывает на завтра?

Федька прислушался к мурлыканью.

— Грозу, — сказал он. — Но грозу хорошую. Победную.

— Сковорода предсказала победную грозу, — медленно произнёс Шуша. — Я прожил пятьсот лет. Я видел падение империй. Я сражался с драконами. Но такого...

— Привыкай, — сказала я. — У нас теперь сковорода-предсказатель в команде.

— Я не ревную.

— Конечно, не ревнуешь. Ты просто анализируешь.

Глафира издала звук, подозрительно похожий на смешок. И все рассмеялись — устало, но искренне. Потому что завтра нас ждал Разлом. И, возможно, прощание. Но сегодня мы старались не думать о завтра. Получалось не очень. Но мы старались.