Княжич по ошибке — Глава 22. Урок девятнадцатый: две души, одно тело и одна сковорода-предсказатель

Глава 22. Урок девятнадцатый: две души, одно тело и одна сковорода-предсказатель

Второй сон не стал ждать неделю или хотя бы пару дней — он ворвался на следующую же ночь, будто ему не терпелось. На этот раз зеркало стояло ближе, резче, и в нём отражался юноша с тёмными волосами и лицом человека, который потерялся в собственном доме и уже устал искать выход. Он смотрел на меня — и впервые за долгое время действительно видел.

— Ты — Вика? — спросил он. Голос доносился словно из-под толщи воды — слабый, но различимый.

— Да. А ты...

— Дмитрий. Я думал, что умер. Когда ты... когда мы... — он запнулся, подбирая слова, — я перестал чувствовать тело. А потом ты заговорила с дверью. В башне Авериуса. Я услышал. И понял, что ещё здесь.

Я проснулась с сердцем, колотящимся где-то в горле. За окном серело — тот самый предрассветный час, когда даже трактирные мыши затихают, а половицы перестают скрипеть. Шуша сидел на подоконнике в кошачьем обличье и смотрел на меня так, будто ждал именно этого пробуждения.

— Опять? — спросил он.

— Да. — Я села, потёрла глаза, попыталась собрать мысли в кучу. — Шуша, он жив. Настоящий княжич. Дмитрий. Он заперт где-то внутри. И мы с ним разговариваем.

Демон спрыгнул на пол, перетёк в человеческую форму и, не говоря ни слова, вышел. Через минуту он вернулся с Агафьей — заспанной, но уже с кинжалом в руке (она даже в пижаме оставалась опасной). Ещё через минуту — с Ратмиром, которого вытащил из постели, и с Зигмундом, который, кажется, вообще не ложился.

— Расскажи им то же, что рассказала мне, — велел Шуша.

Я рассказала. Про зеркало. Про голос. Про то, что Дмитрий не злится — кажется, он даже благодарен. Про то, что он хочет жить.

В комнате стало тихо. Тишина была плотной, как ватное одеяло, и пахла она недосыпом и тревогой.

Ратмир потёр переносицу — жест, который я уже научилась узнавать. Он означал, что лекарь сейчас скажет что-то важное, и это «что-то» мне не понравится.

— Две души в одном теле, — произнёс он. — Я читал о таком. Очень редкий случай. Обычно одна душа вытесняет другую. Но здесь — сосуществование. Ты заняла место, но не уничтожила прежнего хозяина. Вы... соседи. Только комната одна на двоих, а дверь заперта снаружи.

— Его можно вернуть? — спросила я.

— Можно. Но нужна магия огромной силы. И согласие обеих душ.

— Он согласен.

— А ты? — Агафья посмотрела на меня в упор. Она всегда задавала самые трудные вопросы — тихо, спокойно, как нож в центр доски. — Ты хочешь вернуться?

Я открыла рот — и не смогла ответить. Потому что ещё неделю назад ответ был бы простым, как кухонный нож: да. Домой. К Персику. В свою квартиру, где единственная магия — это скидка на доставку еды, а главная опасность — закончившийся чай.

Но сейчас...

Сейчас у меня была команда. Шуша, который ворчал, но прикрывал спину. Агафья, которая научилась улыбаться и метать ножи — причём одновременно. Федька с его дурацкими пирогами и починенной сковородой, которая мурлыкала по ночам. Ингрид с арбалетом и верой в меня — верой, которой я сама в себе не всегда находила. Ратмир с его чёрной жижей и Зигмунд, который вернулся с того света и теперь молча сидел в углу, но был с нами.

— Я не знаю, — честно сказала я. — Правда, не знаю.

Шуша посмотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом. Потом кивнул — коротко, скупо, как он всегда делал, когда принимал решение, которое ему не нравилось, но которое он считал правильным.

— Значит, ищем способ разделить вас. Чтобы никто не пострадал. А потом уже решаем.

— А если не получится?

— Получится. Ты у нас маг-недоучка. У тебя всегда получается. Даже если через одно место.

Я хотела возмутиться, но вместо этого рассмеялась. Смех вышел хриплым и немного нервным, но он разбил тишину — и дышать стало легче.

Третий сон я ждала. Готовилась к нему, как к важному разговору, — даже чай заварила перед сном, хотя это, наверное, было глупо. Чай на сны не влияет. Но ритуал есть ритуал.

Дмитрий не стоял у зеркала. Он сидел на полу тёмной комнаты, обхватив колени руками, и выглядел так, будто не спал несколько ночей — прямо как мы все. Под глазами у него залегли тени, но взгляд был ясным.

— Я кое-что вспомнил, — сказал он. — В детстве отец показывал мне старую книгу. В ней говорилось про ритуал разделения душ. Архив Волконских сгорел, но... там было про зеркало. Что зеркало — это дверь. Не та, с которой ты договаривалась в башне. Другая. Которая ведёт не в мир, а в промежуток. Туда, где души могут встретиться.

— И что делать?

— Разбить его. Магическое зеркало, связанное с твоей силой. В тот момент, когда обе души готовы. Тогда связь рвётся — и каждая возвращается в своё тело.

— Моё тело в другом мире.

— Знаю. Нужно место, где ткань между мирами тонкая. Я не знаю, где такое. Но, кажется, знаю, кто знает.

— Авериус.

— Да. Он воздушник. Он чувствует.

Я проснулась от того, что Шуша тряс меня за плечо. Не грубо, но настойчиво — так будят человека, который нужен прямо сейчас.

— Ты разговаривала во сне. С кем?

— С Дмитрием. Он сказал, что нам нужен Авериус. И зеркало.

Шуша помолчал. Потом вздохнул — длинно, протяжно, как кот, которого заставили вылезти из-под одеяла в дождь.

— Значит, снова в Башню Ветров. Надеюсь, та дверь ещё помнит тебя и не решит, что ты злоупотребляешь гостеприимством.

— Я с ней договорилась.

— Ты со всеми договариваешься. С дверями. С Советом. С Корвином — мы все это видели, он тебя в архив пригласил. Может, тебе ещё и с Орденом целиком договориться? О, великий дипломат?

— Вообще-то, — подал голос Федька, который как раз проходил мимо с тарелкой, — по-моему, она и так уже половину Ордена завербовала. Зигмунд — наш. Горан — наш. Корвин, считай, на грани.

— Корвин не на грани, — возразил Шуша. — Корвин — хитрый лис, который всегда оставляет запасной выход. Но ты права, — он повернулся ко мне, — ты умудряешься договариваться даже с теми, кто пытался тебя убить. Это либо талант, либо психическое отклонение. Я пока не решил.

— Я тоже, — честно сказала я. — Но с Авериусом я хотя бы знаю, о чём говорить.

— О Разломе, — кивнул Шуша. — О зеркале. О ритуале. И о том, как вытащить княжича наружу, не убив вас обоих.

— Именно.

— Тогда выдвигаемся на рассвете. А пока... — он задержался в дверях. — Ты знаешь, что Федька назвал сковороду?

— Что?!

— Глафира. Он сказал, что она «выглядит как Глафира». И теперь каждое утро желает ей доброго утра.

— Он желает сковороде доброго утра?

— И спокойной ночи. Я слышал.

— Ну а что? — Федька, который всё ещё стоял в дверях, пожал плечами с видом человека, чья логика безупречна. — Она живая. Мурлычет. Отзывается на имя. У неё, между прочим, характер лучше, чем у некоторых демонов.

Шуша медленно повернулся к нему.

— Ты сейчас сравнил меня со сковородой?

— Нет, что ты! — Федька прижал тарелку к груди. — У сковороды хотя бы видно, когда она нагревается. А ты — ты внезапный.

Я закрыла лицо руками. Где-то в глубине души мне хотелось то ли смеяться, то ли плакать. Наверное, и то, и другое сразу — так бывает, когда ты пытаешься спасти мир, а твой конюх тем временем налаживает отношения с кухонной утварью и сравнивает демона со сковородой.

За окном разгорался рассвет — третий с тех пор, как всё началось. Где-то там, за холмами, стояла Башня Ветров. Где-то в глубине моего сознания сидел настоящий княжич — живой, ждущий. Где-то в сарае тихо мурлыкала сковорода по имени Глафира. А где-то впереди ждал Разлом — место, где ткань между мирами тонка, как паутина, и где решится всё.

Спать уже не хотелось. Я накинула плащ и вышла во двор — подышать перед рассветом, собрать мысли. Шуша, разумеется, увязался следом: он никогда не говорил «я пойду с тобой», просто молча оказывался рядом, как будто это само собой разумелось. На крыльце было холодно и тихо — только где-то вдалеке прокричал ночной стражник да ветер шевелил солому на конюшне.

Федька уже сидел на ступеньках. В одной руке он держал плоскогубцы, в другой — тряпицу, испачканную чем-то, похожим на сажу, и смотрел в сторону сарая с выражением молодого отца, чей младенец только что научился переворачиваться.

— Ты чего не спишь? — спросила я.

— Глафира волнуется, — ответил он, не оборачиваясь. — Чует что-то. Я ей вчера амулет удачи скормил. Тот самый, который Шуша сломал. Ну, не скормил — подложил. Она его разогрела и... в общем, теперь она предсказывает погоду.

— Сковорода предсказывает погоду? — переспросила я, усаживаясь рядом.

— Ага. Если мурлычет — к дождю. Если рычит — к грозе. А если молчит — значит, обиделась.

— И что сейчас?

Федька прислушался. Из сарая донеслось утробное, низкое «бр-р-р», от которого у меня волосы на руках встали дыбом.

— К грозе, — сказал он. — Или к битве. Глафира ещё не разобралась.

Шуша, стоявший на пороге, медленно перевёл взгляд с Федьки на сарай, потом на меня.

— У нас в команде сковорода-предсказатель, — произнёс он ледяным тоном. — Которая ест амулеты. И конюх, который с ней разговаривает. Если завтра к нам придёт Корвин и попросит у Глафиры прогноз погоды, я даже не удивлюсь.

— Я бы на твоём месте ревновал, — заметила я.

— К кому?!

— К Глафире. Ты пятьсот лет ни с кем не разговаривал, а она за неделю нашла общий язык с Федькой. И вообще — у неё прогнозы. А у тебя что? Сарказм и поджигание городов?

Шуша открыл рот. Закрыл. Уши его предательски покраснели — даже в предрассветных сумерках это было заметно.

— Я не ревную к сковороде!

— Конечно, не ревнуешь. Ты просто анализируешь.

— Именно!

Из сарая снова донеслось «бр-р-р», на этот раз — с вопросительной интонацией, будто Глафира интересовалась, почему это какой-то демон повышает на неё голос. Федька поднялся и отряхнул колени.

— Пойду. Она без меня не засыпает. И, кстати, — он обернулся в дверях, — если завтра действительно битва, я беру Глафиру с собой. Как талисман. И как оружие. Два в одном.

— Это запрещено, — отрезал Шуша.

— Чем?!

— Всем. Здравым смыслом. Уставом Академии. Моим личным мнением.

— Твоё личное мнение в уставе не прописано, — заметил Федька и исчез в сарае.

Мы остались на крыльце вдвоём. Я, Шуша с пунцовыми ушами и тишина, которая пахла надвигающейся грозой. Где-то там, за холмами, уже ждала Башня Ветров. Где-то в сарае мурлыкала сковорода-предсказатель. А где-то впереди — Разлом, ритуал и, возможно, прощание.

Шуша вдруг сел рядом — молча, без комментариев, просто сел. Мы смотрели, как над крышами медленно разгорается утро, и думали каждый о своём. А потом он сказал — тихо, почти шёпотом, будто не мне, а куда-то в пространство:

— Если ритуал сработает... ты окажешься дома. У себя. С Персиком. С ноутбуком. Со своей жизнью. — Он помолчал. — Но если ты вдруг... если захочешь... — он осёкся, подбирая слова, — в этом мире тоже есть место для магов-недоучек. И для конюхов со сковородками. И для... короче, знай. Вот.

— Это приказ? — спросила я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Я не приказываю. Я просто сказал. Тысячу лет не говорил — теперь говорю. Привыкай.

— Привыкаю, — ответила я. — Медленно, но привыкаю.

Он встал и направился к двери, но на пороге обернулся.

— И если ты останешься там, а Федька продолжит кормить Глафиру амулетами, я за себя не отвечаю.

— Ты же сказал, что не ревнуешь.

— Я не ревную. Я беспокоюсь. Это другое.

— Конечно, другое. Ты просто анализируешь.

Шуша посмотрел на меня долгим взглядом, в котором смешались возмущение и что-то ещё — что-то, что он ни за что не произнёс бы вслух. А потом ушёл. И я осталась на крыльце — с рассветом, с тишиной и с мыслями, которые теперь крутились совсем в другую сторону. Возвращаться или остаться? Домой — или туда, где за каких-то три недели я обрела больше, чем за двадцать пять лет?

Где-то в сарае снова мурлыкнула Глафира — на этот раз тихо, успокаивающе. Кажется, она тоже что-то понимала. Или просто хотела добавки.