Глава 13

Я не спала. Лежала на шкурах, смотрела в темноту и чувствовала, как видение пульсирует в крови, как живое. Огонь, что танцевал вокруг меня. Его рука, протянутая из пламени. Выбор, который я почти сделала, но не довела до конца.

Каждый раз, когда смыкала веки, видела ту сцену снова – себя, делающую шаг к нему. И просыпалась с криком, в холодном поту, с ощущением, что что-то важное, необратимое уже произошло.

Шатёр пропах дымом костров, кожей и ещё чем-то – мускусным, звериным запахом, что исходил от всего, что касалось его рук. Даже шкуры, на которых я лежала, хранили этот аромат. Дурманящий, пьянящий, от которого голова шла кругом.

Ночь тянулась бесконечно. Я считала удары собственного сердца, прислушивалась к звукам стана – храпу воинов, фырканью лошадей, далёким крикам ночных птиц. Иногда доносились голоса – дозорные переговаривались друг с другом на их гортанном языке, а иногда кто-то смеялся у костра.

А его голоса не было. Четыре дня – четыре бесконечных дня – я не слышала его голоса.

А днём он не приходил. Уже четвёртый день. И это молчание пугало больше любых угроз.

Еду по-прежнему приносили – ту же молчаливую служанку с опущенными глазами. Тюркенка, молодая, с лицом, изрезанным оспинами. Звали её Айсулу – "лунная красавица", хотя красоты в ней было мало. Но руки у неё были ласковые, и когда она расчёсывала мне волосы, то делала это бережно, словно боялась причинить боль.

– Ханша, – шептала она по-русски с сильным акцентом, – ешь. Болеть будешь – хан разгневается.

Ханша! Я фыркала каждый раз, слыша это слово. Какая же я ханша? Пленница, рабыня, игрушка в руках степного варвара. Но служанка упорно называла меня так, словно видела что-то, чего не видела я сама.

Я ела механически, без вкуса, думая только об одном: что он затевает? Почему оставил меня в покое? Неужели потерял интерес после того, как заставил принять его заботу?

Мысль эта должна была радовать. Но вместо облегчения приносила странную пустоту, как будто что-то важное ушло из жизни.

В первый день без него я почувствовала облегчение. Наконец-то! Наконец-то можно было дышать свободно, не оглядываясь, не напрягаясь в ожидании его появления. Можно было просто лежать на шкурах и не думать ни о чём.

Во второй день началось беспокойство. А что, если он решил избавиться от меня? Продать кому-то из военачальников или просто велеть убить? Ведь я ему надоела, раз не появляется…

В третий день пришла паника. Где он? Что делает? С кем говорит? И – страшная мысль – не привёл ли в свой шатёр другую женщину?

– Сука степная, – шептала я себе под нос, ворочаясь на шкурах. – Ну и дрянь же ты, Марьянка. Скучаешь по палачу своему.

Но это была правда. Горькая, постыдная правда. Я скучала. По его присутствию, по запаху кожи и железа, по ощущению опасности, что заставляло кровь бить быстрее. Без него дни стали серыми, пустыми, как заброшенный дом.

Воспоминания терзали меня с утра до ночи. Как он смотрел на меня в тот вечер, когда кормил с рук. Как его пальцы касались моих губ. Как он наклонился ко мне, почти поцеловал – и отстранился, оставив меня дрожать от неосуществлённого желания.

"Мерзавец, – думала я, кусая губы до крови. – Знает же, что делает. Знает, как довести до безумия!"

И в четвёртую ночь я не выдержала.

Встала с шкур, босыми ногами прошла по войлочному полу к краю шатра. Здесь пахло степью – горькой полынью, сухой травой, далёкими кострами. Пахло свободой.

Подошла к краю шатра, прислушалась. В стане было тихо – лишь изредка ржали кони да потрескивал костёр у шатра караульных. Большинство воинов спало. Слышались храп, кашель, чьё-то бормотание во сне.

Где-то вдали завыл волк – протяжно, тоскливо. И что-то в этом вое отозвалось в моей душе. Зов дикой природы, зов свободы, зов крови, что не хочет покоряться.

Сердце забилось так громко, что я боялась – услышат. Руки дрожали, когда я осторожно приподняла край полога и выглянула наружу.

Ночь была ясная, звёздная. Луна висела высоко, почти полная, заливая степь серебристым светом. Трава колыхалась под ветром, словно море, а на горизонте маячили тёмные силуэты холмов.

Степь простиралась вокруг, серебристая в лунном свете, бескрайняя, как море. Ветер гнул траву, шелестел листьями редких кустарников. А на горизонте маячили тёмные пятна – других станов, других племён, что кочевали по этой земле.

Свобода. Она была так близко, что можно было почувствовать её запах.

Дозорные сидели у костра шагах в пятидесяти от моего шатра. Один дремал, подперев голову рукой, другой что-то строгал ножом. Оба спиной ко мне. До ближайших кустов было не больше сотни шагов.

"Сейчас или никогда", – подумала я.

Я сбросила шкуры, осталась только в тонкой рубахе, что служила мне ночной одеждой. Белая, почти прозрачная в лунном свете, она была единственной одеждой, которую мне оставили. Все мои платья, всё, что напоминало о прежней жизни, исчезло в первый же день.

Босиком, чтобы не шуметь, выскользнула из шатра и побежала.

Трава была холодной, влажной от росы. Ноги сразу промокли, но я не обращала внимания. Важно было одно – расстояние. Каждый шаг уводил меня дальше от плена, ближе к свободе.

Не думая, не планируя, не заботясь о том, что будет дальше. Просто бежала – от него, от стана, от видений, что не давали покоя. Бежала к горизонту, где кончается степь и начинается небо.

Первые сто шагов прошли легко. Я летела над землёй, как птица, как ветер, чувствуя, как лёгкие наполняются ночным воздухом. Волосы развевались за спиной, рубаха билась о ноги. Вот она, свобода! Вот оно, право выбирать свою дорогу!

Потом земля под ногами стала неровной. Камни, выбоины, кочки – всё это в темноте превращалось в ловушки. Я спотыкалась, падала на колени, вскакивала и бежала дальше. Рубаха рвалась о колючки, кожа на ногах покрывалась царапинами, но я не чувствовала боли.

Трава хлестала по ногам, камни резали ступни, но я не чувствовала боли. Чувствовала только ветер в волосах, холод ночи на коже и дикую, первобытную радость движения.

За спиной остался стан – огоньки костров, тени шатров, весь этот мир, где я была пленницей. А впереди… впереди была только степь, бескрайняя, как надежда.

Вдалеке замерцал огонёк – может быть, костёр пастухов, а может быть, другой стан. Неважно. Главное – это была не его территория, не его власть.

Я бежала, пока не кончилось дыхание. Лёгкие горели, сердце колотилось, как бешеное, в боку кололо. Остановилась на невысоком холме, обернулась. Стан остался далеко позади, маленький, как горстка углей на чёрной земле. А вокруг – только трава, звёзды и тишина.

Впервые за много дней я почувствовала себя собой. Не пленницей, не игрушкой в чужих руках, а Марьяной Святославной, дочерью князя, свободной женщиной. Ветер трепал волосы, луна светила в лицо, и казалось – весь мир принадлежит мне.

Но радость длилась недолго.

И вдруг – звук. Глухой, ритмичный, знакомый. Стук копыт.

Сначала я подумала, что это эхо собственного сердцебиения. Но звук приближался, становился отчётливее. И в нём была какая-то неумолимость, неотвратимость судьбы.

Сердце ёкнуло, провалилось куда-то в пятки. Я обернулась и увидела его.

Хан. На своём вороном жеребце, что мчался по степи, как ночной кошмар. Лунный свет играл на его волосах, развевающихся на ветру, блестел на обнажённой груди – он не успел одеться, спал, когда ему доложили о побеге.

Торс у него был широкий, мускулистый, покрытый шрамами – следами бесчисленных битв. На левом плече красовалась татуировка – волк с оскаленной пастью. А глаза… глаза горели в темноте, как угли.

Но главное – его лицо. На нём не было ярости, не было гнева. Только что-то похожее на… веселье? Да, он улыбался! Улыбался, как волк, что долго выслеживал добычу и наконец загнал её в угол.

– Бегом, девка! – крикнул он через степь, и голос его нёсся по ветру, как вой. – Бегом! Посмотрим, далеко ли унесут тебя ножки!

В голосе его звучал азарт охотника. Он наслаждался погоней, как кот наслаждается игрой с мышью. И я поняла с ужасом – для него это забава, развлечение. Он не злится на мой побег – он благодарен за возможность поохотиться.

Я рванула с места, как подстреленная. Вниз по склону, через ложбину, к зарослям колючего кустарника. Может быть, там удастся спрятаться, переждать, пока он не уедет искать в другую сторону.

Но жеребец его был быстр, как ветер. Я слышала, как стук копыт приближается, как сопит разгорячённая лошадь. Слышала его смех – низкий, довольный, хищный.

– Куда бежишь, алтан? – кричал он, и в голосе его звучало искреннее веселье. – В степи тысяча вёрст, а ты – босая! Замёрзнешь, пока до ближнего селения доберёшься!

"Алтан" – это значит "золотая" на его языке. Я выучила уже несколько слов за время плена. И каждый раз, когда он называл меня так, по спине пробегали мурашки.

Расстояние между нами сокращалось. Конь его был выносливым, привычным к долгим переходам, а я уже задыхалась. Ноги подкашивались, лёгкие горели, в глазах плясали чёрные пятна.

Кусты оказались дальше, чем казалось. Я спотыкалась о камни, падала, вскакивала, бежала дальше. Лёгкая рубаха рвалась о колючки, ноги резало острой травой, но останавливаться было нельзя. Ещё немного – и буду в зарослях, а там…

А там что? Прятаться всю ночь? А потом что? Идти пешком по степи, не зная дороги, без еды и воды? Замёрзнуть или умереть от жажды?

Но разум молчал. Инстинкт самосохранения требовал только одного – бежать, бежать, бежать!

Земля вдруг дрогнула под ногами. Конь запрыгал рядом, фыркнул, ударил копытом. А потом сильные руки подхватили меня за талию, подняли в воздух, как перышко.

– Попалась, зайка, – прошептал он мне в ухо, сажая перед собой на седло. – Попалась моя северная лисичка.

Голос его был тихий, довольный, как у кота, поймавшего мышь. А руки – горячие, сильные, стальные. От них исходило тепло, что обжигало через тонкую ткань рубахи.

Я вырывалась, била его локтями, царапала руки ногтями, но он только смеялся. Держал крепко, одной рукой – за талию, другой – поводья, и конь под нами шёл ровным шагом обратно к стану.

– Пусти! – кричала я, срываясь на визг. – Пусти, степная сука! Не твоя я! Не твоя!

– Моя, – возразил он спокойно. – Только что доказала это сама.

– Как это?!

– Побежала. А значит, есть от чего бежать. Значит, чувствуешь связь. Иначе просто лежала бы и ждала смерти.

Его логика была дьявольской. И что хуже всего – правильной. Действительно, зачем было бежать, если не чувствовала, что между нами что-то есть? Зачем спасать жизнь, если она ничего не стоит?

– Умная девочка, – продолжал он, поглаживая мою талию через тонкую ткань рубахи. – Инстинкт самосохранения сработал. Тело хочет жить, даже если разум протестует.

Его рука была большой, тёплой, удивительно нежной для воина. Пальцы поглаживали ребра, почти касались груди, и от каждого прикосновения по телу пробегали искры.

Мы ехали медленно, степь покачивалась вокруг, как колыбель. Его грудь была тёплой у меня за спиной, руки – крепкими и надёжными. И, проклятье, в этих объятиях было что-то успокаивающее, защищающее.

Жеребец шёл неторопливо, привычной иноходью. Я чувствовала, как играют мускулы под его чёрной шерстью, как мерно вздымаются бока. Хороший конь, породистый. Верный, как собака, преданный хозяину до смерти.

– Холодно тебе? – спросил он, заметив, как я дрожу.

Его дыхание щекотало ухо, от него пахло чем-то пряным – то ли специями, то ли дымом особых трав, что курили степняки.

– Не от холода, – огрызнулась я.

– Знаю, – усмехнулся он. – От злости. И ещё от кое-чего.

Одна его рука оставалась на поводьях, а другая медленно поднялась выше, к рёбрам, почти касаясь груди через тонкую ткань. Прикосновение было лёгким, едва ощутимым, но от него по телу прошла волна жара.

– Ты боишься меня, сайхан, – прошептал он. – Боишься – и хочешь. И не знаешь, что с этим делать.

"Сайхан" – "красавица". Ещё одно слово на его языке, что заставляло сердце биться быстрее.

– Ненавижу тебя, – выдохнула я, но голос дрожал.

– И это тоже, – согласился он. – Ненависть и желание – часто ходят рядом. Особенно у таких, как ты.

Его рука скользнула ещё выше, пальцы едва коснулись соска через ткань. Лёгкое, почти случайное касание – но тело вспыхнуло, как сухой хворост.

– Не смей, – прошипела я, пытаясь отстраниться.

– Что, не смей? – спросил он с невинным видом. – Трогать своё? Ласкать то, что принадлежит мне по праву войны?

Пальцы его стали настойчивее, поглаживали, дразнили, вызывали ощущения, от которых кружилась голова. А я ничего не могла поделать – сидела у него на коленях, между его руками, полностью в его власти.

Под тонкой тканью рубахи тело отзывалось на каждое прикосновение. Предательское, слабое тело, что не слушалось разума. Соски напряглись, кожа покрылась мурашками, а между ног разлилось тепло.

– Чувствуешь? – прошептал он мне в ухо. – Как тело откликается? Как кровь бежит быстрее?

Чувствовала. И это сводило с ума. Потому что разум кричал "нет", а тело шептало "да". Потому что ненавидела его всей душой – и одновременно таяла от его прикосновений.

– Би чамд дурлаж байна, – прошептал он на своём языке, и слова эти звучали, как заклинание. – Ты моя, алтан. Была моей с первого взгляда.

Слова на монгольском всегда звучали как песня – певучие, мелодичные, даже когда он говорил о смерти или войне. А сейчас в его голосе была нежность, от которой сердце пропускало удары.

Его губы коснулись моей шеи – лёгкий поцелуй, как касание крыла бабочки. Но от него по телу прошла такая волна ощущений, что я едва не застонала.

– Не надо, – выдохнула я слабо.

– Надо, – возразил он. – Очень надо. Тебе – понять, кто ты теперь. Мне – показать, кем ты можешь стать.

Его губы переместились ниже, к ложбинке между шеей и плечом. Целовал медленно, нежно, как любовник, а не как завоеватель. И это было хуже любого принуждения – потому что тело отвечало, желало, просило ещё.

Мы подъехали к стану. Огни костров мерцали впереди, тени шатров вырастали из тьмы. Дозорные вскочили, увидев нас, но он махнул рукой – мол, всё в порядке, можете спать дальше.

А я сидела в его объятиях, дрожащая, сбитая с толку, не понимающая собственных чувств.

Он спешился, снял меня с седла, поставил на землю. Руки мои тряслись, ноги едва держали. А он стоял рядом, большой, сильный, и смотрел на меня с таким выражением, будто видел насквозь.

Лунный свет играл на его коже, высвечивал шрамы, татуировки, мускулы, что перекатывались под загорелой кожей. Красивый мужчина, надо признать. Опасно красивый.

– В следующий раз, – сказал он тихо, – я не буду таким джентльменом. В следующий раз поймаю тебя – и возьму прямо здесь, в степи, под звёздами. Чтобы помнила: от меня не убежишь. Никогда.

В голосе его не было угрозы – только обещание. И от этого обещания кровь застыла в жилах.

Он повернулся к своему шатру, но через несколько шагов остановился.

– А за побег, минии дагина, – добавил он, не оборачиваясь, – будет наказание. Завтра утром. Приготовься.

"Минии дагина" – "моя следующая". Или "моя дорогая". На их языке много слов имели двойной смысл.

И ушёл, оставив меня стоять посреди стана – босую, в разорванной рубахе, с горящими щеками и путающимися мыслями.

Я смотрела ему вслед, на широкую спину, на гордо поднятую голову. Шёл он как хищник – бесшумно, грациозно, готовый в любую секунду прыгнуть.

Воины, встретившиеся ему на пути, почтительно кланялись. Хан их – вождь, повелитель, почти бог для этих степных волков. А я… я всего лишь пленница. Трофей. Игрушка для его развлечений.

Я добрела до своего шатра, упала на шкуры. Тело всё ещё помнило его прикосновения, всё ещё дрожало от последствий той скачки. А в голове крутилась одна мысль:

Он прав. Я не убегу. Не потому, что не смогу – потому что не захочу. Потому что какая-то часть меня уже принадлежит ему. Предательская, постыдная часть, которая жаждет его рук, его губ, его внимания.

Ветер шевелил полог шатра, доносил запах костров, степных трав, далёкой грозы. Где-то храпели воины, фыркали кони, трещали угли в кострах. Жизнь стана текла своим чередом.

А я лежала и думала о завтрашнем дне. О наказании. О том, что он задумал. И – стыдно признаться – о его руках на моей коже.

И завтра будет наказание. За побег. За то, что посмела ослушаться.

А я буду ждать его, как ждут неизбежного. Со страхом – и с предвкушением.

Потому что выбор в том огненном видении я уже сделала.

Протянула руку. И теперь пути назад нет.

За стенками шатра ночь медленно ползла к рассвету. А я всё лежала без сна, перебирая в памяти каждое его слово, каждое прикосновение. Пытаясь понять, что со мной происходит. Пытаясь найти границу между ненавистью и… чем-то ещё.

Но границы не было. Была только тьма – и его глаза, горящие в этой тьме, как звёзды.