Глава 14

Наказания не было.

Весь день я сидела в шатре, как приговорённая к казни, и ждала. Слушала звуки стана, вздрагивала от каждого шороха, от каждого голоса. Каждый раз, когда мимо проходили воины, когда раздавались тяжёлые шаги, сердце екало и замирало. "Это он. Пришёл за мной."

Но шаги проходили мимо, голоса удалялись, а я оставалась одна со своим страхом и предвкушением.

Сердце билось так, что грудь болела, руки тряслись, когда пыталась что-то делать – чинить разорванную одежду, расплетать и заплетать косы, просто держать кружку с водой. Всё валилось из рук, всё не слушалось. А он не приходил.

Не приходил утром, когда я проснулась с каменным комом в желудке от страха. Не приходил днём, когда служанка принесла еду – горячую похлёбку с мясом и овощами, от которой поднимался ароматный пар, – а я не смогла проглотить ни куска. Комок в горле мешал глотать, желудок сжимался от напряжения.

Айсулу смотрела на меня с тревогой, когда забирала нетронутую миску:

– Ханша больна? – спрашивала она робко. – Может, травы принести?

– Нет, – отвечала я хрипло. – Просто… не могу есть.

Девка кивала с пониманием. Наверное, видела уже не одну пленницу в таком состоянии – когда ждёшь неизбежного и не знаешь, что будет хуже: само событие или это мучительное ожидание.

Не приходил вечером, когда солнце садилось за горизонт, окрашивая степь в цвет крови. Я стояла у полога, смотрела на красные отблески в небе и думала – подходящий цвет для того, что должно случиться. Цвет насилия, боли, конца одной жизни и начала другой.

И это ожидание было хуже любого наказания. Потому что в голове рождались картины – что он может сделать, как может отомстить за мой побег. Будет бить? Привяжет к столбу посреди стана, чтобы все видели мой позор? Отдаст воинам на потеху, как поступают с пленницами?

Или возьмёт сам – грубо, жестоко, превратив в покорную вещь для своих утех?

К вечеру я уже сходила с ума от собственных фантазий. Металась по шатру, как зверь в клетке, кусала губы до крови, рвала на себе волосы. Где-то в глубине души тлела предательская мысль – может, лучше бы он пришёл утром? Покончил бы с этим сразу, не мучил ожиданием?

А когда ночь окутала степь чёрным покрывалом, звёзды высыпали на небо, как рассыпанные бриллианты, и стан затих, провалившись в сон, он наконец пришёл.

Вошёл тихо, как всегда. Даже половицы не скрипнули под его весом – шёл осторожно, как охотник, подкрадывающийся к добыче. Остановился у порога, и я почувствовала его взгляд на себе – тяжёлый, изучающий, голодный.

В тусклом свете масляной лампы, что горела в углу шатра, его лицо казалось высеченным из камня. Резкие скулы, прямой нос, сильная челюсть, покрытая тёмной щетиной. Но глаза… глаза горели внутренним огнём, как угли в кузнечном горне.

– Ждала? – спросил он тихо, и голос его прозвучал хрипло, как будто он сам волновался.

Я кивнула, не доверяя голосу. Сидела на шкурах в углу, обняв колени, и дрожала – от страха, от предвкушения, от чего-то, что не могла назвать. От того, что между нами росло с каждым днём, с каждой встречей, с каждым взглядом.

– Хорошо, – сказал он, делая шаг внутрь и позволяя пологу упасть за спиной. – Очень хорошо. Значит, понимаешь серьёзность ситуации.

Он подошёл ближе, движения его были медленными, осторожными, как у того, кто приближается к дикому зверю. Опустился на корточки передо мной, так что наши лица оказались на одном уровне.

Протянул руку, коснулся моей щеки. Прикосновение было нежным, почти ласковым – и оттого ещё более пугающим. Я ожидала силы, принуждения, а получила нежность. И не знала, как на неё реагировать.

– Скажи мне, алтан, – прошептал он, большой палец медленно поглаживал мою скулу, – почему ты побежала?

– Потому что… – начала я и осеклась. Не знала, что ответить. Потому что хотела свободы? Потому что боялась того, что чувствую к нему? Потому что не могла больше выносить этой игры в кошки-мышки, что разворачивалась между нами?

Потому что с каждым днём становилось всё труднее ненавидеть его и всё легче… что? Желать? Думать о нём? Ждать его прихода?

– Потому что боишься, – закончил он за меня, и в голосе его прозвучало понимание. – Боишься не меня. Себя. Того, что просыпается в тебе.

Его рука скользнула с щеки к волосам, пальцы зарылись в пряди у затылка. Мягко, но крепко – так, что нельзя было вырваться, но и больно не было.

– А знаешь, что я подумал, когда мне сказали, что ты сбежала? – продолжал он, наклоняясь ближе. – Подумал: значит, пора. Значит, она готова.

– К чему готова? – прошептала я, и голос мой дрожал.

– К правде, – ответил он просто. – К тому, чтобы перестать лгать себе. К тому, чтобы принять то, что между нами есть.

Он отпустил мои волосы, медленно поднялся. Стоял надо мной, большой, сильный, и в свете лампы его тень ложилась на стены шатра, превращая его в великана из детских сказок.

Снял с себя верхнюю одежду – кафтан из тёмной кожи, расшитый серебром. Движения его были неторопливыми, почти ритуальными. Остался в белой рубахе, что облегала широкие плечи, подчёркивала каждый мускул на груди и руках.

– Что ты делаешь? – спросила я, и голос мой прозвучал хрипло от волнения.

– То, что должен был сделать давно, – ответил он, складывая кафтан и кладя его на сундук в углу. – То, чего ты хочешь, хоть и боишься в этом признаться.

Он сел на шкуры рядом со мной. Не близко – на расстоянии вытянутой руки. Но я чувствовала тепло его тела, запах кожи, смешанный с ароматом степных трав и чем-то ещё – мужским, опасным, будоражащим.

– Не трогай меня, – сказала я слабо, но слова прозвучали скорее как просьба, чем приказ.

– Не буду, – пообещал он, и в голосе его была удивительная мягкость. – Пока ты сама не попросишь.

Мы сидели в тишине. Он смотрел на меня спокойно, терпеливо, как смотрит охотник на дичь, которая вот-вот сама зайдёт в ловушку. А я чувствовала, как что-то внутри меня тает, превращается в тёплую жидкость, разливается по венам.

В шатре было тихо. Только потрескивала лампа да где-то далеко выл волк – протяжно, тоскливо. Звук одиночества, звук тоски по тому, чего нет.

– Ты красивая, – сказал он вдруг, и слова эти прозвучали как признание. – Красивая, когда злишься. Красивая, когда боишься. Но особенно красивая – когда желаешь.

– Я не желаю тебя, – прошептала я, но даже самой себе эта ложь показалась жалкой.

– Лжёшь, – спокойно возразил он. – Вчера, когда я ловил тебя в степи, когда держал на руках – ты дрожала. Не от страха. От чего-то другого.

Он протянул руку, медленно, давая мне время отстраниться. Но я не двигалась. Сидела как завороженная и смотрела, как его пальцы приближаются к моему лицу.

Коснулся лба – лёгкое прикосновение, как дыхание ветра. Провёл по виску, по щеке, очертил линию скулы. От его пальцев по телу прошла волна мурашек, кожа покрылась невидимыми искрами.

– Мягкая кожа, – пробормотал он с благоговением. – Как шёлк. Как лепестки розы в отцовском саду.

Пальцы скользнули к губам, очертили их контур. Медленно, нежно, как художник рисует любимую картину. Я затаила дыхание, чувствуя, как сердце бьётся всё быстрее, как в жилах разливается странное тепло.

– И такие губы… – продолжал он задумчиво, большой палец медленно поглаживал мою нижнюю губу. – Созданы для поцелуев. Для тех слов, что ты ещё не говорила.

– Каких слов? – спросила я, и голос прозвучал как шёпот.

– "Да", – ответил он тихо. – "Пожалуйста". "Ещё". "Не останавливайся".

Рука его опустилась к шее, к ключицам. Поглаживала осторожно, нежно, каждое прикосновение было как искра, зажигающая что-то глубоко внутри. Я чувствовала, как дыхание становится частым, как кровь бежит быстрее.

– Би чамд дурлаж байна, – прошептал он на своём языке, и слова эти звучали как музыка, как заклинание. – Хочу тебя, алтан. Хочу так, что сам не понимаю, что со мной.

Он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на лице – тёплое, пряное, от которого кружилась голова. Губы его были так близко, что стоило только чуть наклониться…

– Нет, – выдохнула я, отстраняясь, но движение получилось слабым, неубедительным. – Не надо.

– Почему? – спросил он тихо, и в голосе его была искренняя боль. – Чего боишься?

– Всего, – призналась я честно, и слёзы заплясали в глазах. – Тебя. Себя. Того, что будет потом. Того, что я стану после этого.

Он улыбнулся – грустно, понимающе. Протянул руку, вытер слезу, что скатилась по моей щеке.

– А что, если потом ничего не будет? – предложил он мягко. – Что, если есть только сейчас? Только эта ночь, этот момент? Только ты и я.

Его рука легла на мою талию, тёплая, сильная. Не принуждая, не тащя – просто лежала. Но от этого прикосновения что-то внутри меня зажглось, как трут от искры.

– Позволь мне, сайхан, – прошептал он, и в голосе его была мольба. – Позволь показать тебе, какой ты можешь быть. Не княжной, не пленницей. Женщиной.

Он наклонился и поцеловал меня. Медленно, осторожно, как целуют что-то очень хрупкое и дорогое. Губы его были мягкими, тёплыми, и в этом поцелуе не было принуждения – только просьба. Мольба.

Я не ответила сразу. Сидела неподвижно, чувствуя, как тает последнее сопротивление, как душа моя рвётся между тем, что должно, и тем, что хочется. А потом… потом губы мои дрогнули, приоткрылись, впустили его в себя.

И мир взорвался.

Поцелуй стал глубже, страстнее. Его руки скользили по моей спине, по плечам, оставляя за собой след огня. А я отвечала, обнимала его за шею, прижималась ближе, забыв обо всём – о гордости, о ненависти, о том, кто он и кто я.

В этот момент мы были просто мужчина и женщина, тянущиеся друг к другу через пропасть войны и вражды.

– Алтан, – шептал он между поцелуями, и имя это звучало как молитва. – Минии алтан… моя золотая…

Руки его нашли завязки моей рубахи, медленно, осторожно развязали их. Я не сопротивлялась – наоборот, помогала, сама тянула за тесёмки, торопясь освободиться от преграды между нами.

Ткань соскользнула с плеч, оголив кожу, и он замер, глядя на меня в свете лампы. В его глазах было такое выражение – благоговение, восхищение, голод, – что я почувствовала себя богиней.

– Красивая, – выдохнул он с придыханием. – Такая красивая… Как же я ждал этого момента.

Его ладони легли на мою грудь, тёплые, осторожные. Поглаживали, ласкали, большие пальцы кружили вокруг сосков, заставляя их напрячься и заныть от странного, сладкого напряжения.

– Ты чувствуешь? – шептал он, глядя мне в глаза. – Чувствуешь, как тело откликается? Как просыпается то, что спало до сих пор?

Чувствовала. Каждая клетка моя пела, вибрировала под его прикосновениями. Кожа горела там, где он касался, а между ног пульсировало странное, жгучее напряжение, которого я никогда раньше не испытывала.

– Не останавливайся, – прошептала я, сама не понимая, откуда взялись эти слова. – Пожалуйста… не останавливайся.

Он улыбнулся – торжествующе, нежно, как мужчина, получивший самый желанный подарок.

– Не остановлюсь, – пообещал он хрипло. – Никогда не остановлюсь.

Его губы нашли мою грудь, и я вскрикнула от неожиданной остроты ощущений. Язык его кружил вокруг соска, зубы слегка покусывали, и волны невиданного наслаждения прокатывались по всему телу.

Тело выгнулось дугой, руки вцепились в его волосы – тёмные, мягкие, пахнущие степным ветром. А он продолжал ласкать, целовать, заставляя меня забыть обо всём, кроме этого огня, что пылал в крови.

– Тийм ёстой, сайхан, – шептал он, переходя на свой язык, когда волнение не позволяло подобрать слова по-русски. – Именно так. Отдайся мне. Доверься мне.

Мы лежали на шкурах, сплетённые в объятиях. Его тело было твёрдым, горячим, покрытым шрамами – следами бесчисленных битв. На левом плече красовалась татуировка – волк с оскаленной пастью. На груди – ещё одна, изображающая летящего орла.

А моё тело стало чужим, неуправляемым, жадным до его прикосновений. Каждый поцелуй, каждое прикосновение зажигало новые искры, и скоро я пылала, как степная трава в засуху.

Его рука скользнула вниз, между моих ног, и я вздрогнула от неожиданности. Никто никогда не касался меня там. Никто никогда не…

– Тише, алтан, – шептал он, целуя мою шею. – Тише. Я не причиню боли. Не больше, чем необходимо.

Пальцы его исследовали, ласкали, находили места, о существовании которых я и не подозревала. Я корчилась в его руках, стонала, кричала что-то бессвязное, а он продолжал свою сладкую пытку, доводя меня до края безумия.

– Готова? – спросил он хрипло, глядя мне в глаза.

Я кивнула, не доверяя голосу. Готова была ко всему, лишь бы это невыносимое напряжение наконец разрешилось.

Когда он вошёл в меня, было больно. Остро, пронзительно, как удар кинжала. Тело сопротивлялось, мышцы сжимались, отторгая вторжение. Я закричала, вцепилась ногтями в его спину, но он не остановился.

Держал крепко, целовал лицо, шею, шептал слова на своём языке – ласковые, успокаивающие, как заклинания против боли.

– Тийм болно уу, алтан? – спрашивал он, и в голосе его была настоящая тревога. – Больно, моя золотая?

– Да, – всхлипывала я, чувствуя, как слёзы текут по щекам. – Больно…

– Пройдёт, – обещал он, поглаживая мои волосы. – Сейчас пройдёт. Потерпи немного.

И правда, боль отступила, сменилась чем-то другим – странным, незнакомым чувством полноты, единения. Как будто недостающая часть меня наконец встала на место.

Он двигался медленно, осторожно, давая мне привыкнуть к новым ощущениям. Глаза его не отрывались от моего лица, следя за каждой эмоцией, за каждым вздохом.

– Хорошо? – спрашивал он тихо. – Не больно?

– Не больно, – прошептала я, удивляясь тому, что это правда. – Странно… но хорошо.

А потом… потом что-то щёлкнуло в голове, и тело само потянулось к нему, навстречу, требуя большего. Бёдра мои поднялись, обхватили его талию, и я услышала, как он застонал от удовольствия.

– Сайхан, сайхан, – шептал он, и движения его стали быстрее, жарче. – Моя красивая. Моя женщина. Наконец-то моя.

Мир сузился до этого шатра, до этих прикосновений, до ритма, что задавало его тело. Я кричала, царапалась, кусалась – не от боли, от переизбытка ощущений, от того наслаждения, что накатывало волнами.

А он ловил мои крики губами, пил их, как воду в пустыне, отвечал собственными стонами.

– Би чамд дурлаж байна, – кричал он в момент высшего напряжения. – Би чамд дурлаж байна, алтан!

И тогда что-то взорвалось внутри меня. Волна за волной, как приливы океана, что сносят всё на своём пути. Я кричала его имя, цеплялась за него, как за единственную опору в мире, что рушился и рождался заново.

Когда всё закончилось, я лежала на его груди, обессиленная, разбитая, счастливая и несчастная одновременно. Тело моё ещё дрожало от последствий того, что произошло, а разум пытался осознать – что теперь? Кто я теперь?

Он гладил мои волосы, целовал в макушку, шептал что-то ласковое на своём языке. Сердце его билось под моей щекой – сначала быстро, потом всё медленнее, успокаиваясь.

– Что теперь? – спросила я тихо, не поднимая головы.

– Теперь ты моя, – ответил он просто, и в голосе его была непоколебимая уверенность. – Навсегда.

Слёзы потекли сами собой – не от горя, от сложности всего происходящего. Я дала ему то, что принадлежало только мне. Отдала последнее, что связывало меня с прошлой жизнью, с той девушкой, которой больше не существовало.

– Плачешь? – спросил он, приподнимая мой подбородок и вытирая слёзы большим пальцем.

– Не знаю, – призналась я честно. – Не понимаю, что со мной.

Он поцеловал меня – нежно, осторожно, как целуют что-то очень драгоценное.

– Это нормально, – сказал он мягко. – В первый раз всегда так. Страшно и прекрасно одновременно. Больно и сладко. Конец одной жизни и начало другой.

Мы лежали в тишине, слушая ночные звуки степи. Где-то выл волк, где-то фыркали кони, дежурные воины переговаривались у костров. Обычная ночь в стане, если бы не то, что произошло в этом шатре.

А я думала – что я наделала? Предала ли отца, мать, свой род? Или наконец стала собой – той женщиной, которой должна была быть?

Ответа не было. Была только эта ночь, это тепло его тела рядом, это ощущение, что мир перевернулся и больше никогда не будет прежним.

– Би чамд дурлаж байна, алтан, – прошептал он мне в волосы.

И хоть я не понимала точного значения слов, сердце моё отозвалось на них, забилось быстрее. Потому что какая-то часть меня уже знала – я тоже начинаю его любить.

Страшно, болезненно, против воли. Но любить.

И это было самым ужасающим открытием из всех.