Глава 15

Серый свет рассвета просачивался сквозь щели в шатре, окрашивая всё вокруг в тускло-серебристые тона. Где-то далеко кричали петухи, ржали кони, слышались голоса просыпающихся воинов. Обычное утро в степном стане – если бы не то, что произошло прошлой ночью.

Шкуры рядом со мной были холодными, как будто никого там не было. Только запах остался – его запах, смешанный с моим, с ароматом того, что произошло ночью между нами. Мускусный, тяжёлый запах близости, пота, страсти. Он въелся в ткани, в кожу, в сами воспоминания.

Я лежала неподвижно, глядя в потолок шатра, и чувствовала, как по телу разливается стыд – густой, липкий, тошнотворный. Стыд за то, что случилось. За то, как я отвечала на его ласки. За те звуки, что издавала. За то, как моё тело принимало его, несмотря на протесты разума.

Что я наделала?

Память услужливо воспроизводила кадр за кадром. Как он вошёл в шатёр вчера вечером – не ворвался, как обычно, а именно вошёл, медленно, уверенно. Как смотрел на меня долго, молча, изучающе. Как подошёл и коснулся моего лица – нежно, почти благоговейно.

Я сопротивлялась. Клянусь Богом, сопротивлялась! Отталкивала его руки, отворачивалась от поцелуев, кричала "нет" до хрипоты. Но он был терпелив. Ласков. Неумолим.

– Тише, алтан, – шептал он между поцелуями. – Тише, моя золотая. Не бойся. Я не причиню тебе боль.

И он не причинил. Во всяком случае, не той боли, которой я ожидала. Была другая боль – острая, пронзающая, когда он вошёл в меня в первый раз. Но потом… потом боль растворилась в чём-то невыразимо сладком, жгучем, от чего кружилась голова и подкашивались ноги.

Руки мои дрожали, когда я медленно села на шкурах, прислушиваясь к звукам собственного тела. Всё болело – не только между ног, где было особенно больно, ноюще напоминая о том, что произошло, но и мышцы, что напрягались от незнакомых ощущений, и спина, на которой наверняка остались отметины от его объятий.

Я потянулась за рубахой, что валялась рядом, скомканная и помятая. Натягивая её, я невольно поморщилась – даже простое движение ткани по коже отзывалось болью и в то же время странным, предательским воспоминанием о прикосновениях.

На шее чувствовались небольшие багровые отметины от поцелуев – я ощупала их пальцами, как ощупывают свежие раны. На груди, под тонкой тканью рубахи, тоже были следы его губ – покраснения, лёгкие синячки от того, как страстно он целовал меня.

Между ног болело тупо, ноюще, напоминая о том, что больше я не та, кем была вчера утром. Когда я попыталась встать, ноги подкосились, и я рухнула обратно на шкуры. Тело было чужим, неослушным, словно принадлежало не мне.

Не девственница. Не чистая княжна из северных земель. Не гордая дочь князя Святослава.

Я – его женщина. Его наложница. Его вещь.

Слёзы потекли сами собой, горячие, солёные. Я зажала рот ладонью, чтобы не разрыдаться в голос, но всхлипы всё равно вырывались наружу. Проклятая дура! Слабая, жалкая тварь! Не смогла устоять, поддалась на его ласки, как последняя шлюха!

– Мать твою за ногу, – прошептала я сквозь слёзы, и эта грубая ругань, что слышала от конюхов в отцовских стойлах, показалась единственными подходящими словами. – Что же я наделала, что наделала…

Но даже сквозь стыд и горе где-то в глубине тела пульсировало воспоминание о той ночи. О его руках – больших, сильных, удивительно нежных. О поцелуях, что сначала были робкими, осторожными, а потом стали жадными, требовательными. О том моменте, когда боль сменилась чем-то невыразимо сладким, и я кричала его имя, не помня себя от наслаждения.

От этого воспоминания кожа покрывалась мурашками, а в животе просыпалось предательское тепло. И это было хуже всего – то, что тело помнило и хотело ещё. Хотело его рук, его губ, того безумия, что он мне подарил.

Я ненавидела себя за это. За то, что тело оказалось слабее разума. За то, что где-то в глубине души я уже скучала по нему, хотя прошло всего несколько часов.

За стенками шатра слышались обычные утренние звуки стана. Воины готовились к новому дню – точили оружие, кормили коней, переговаривались о планах похода. Где-то женщины готовили еду, дети играли, жизнь текла своим чередом.

А я сидела на шкурах, укутанная в рубаху, и чувствовала себя чужой в этом мире. Не пленницей – пленницей я была вчера. Сегодня я была чем-то другим, для чего не существовало названия.

Служанка принесла еду и воду для умывания. Айсулу вошла тихо, робко, как всегда, но я заметила, как её глаза скользнули по мне – оценивающе, с любопытством и чем-то ещё. Сочувствием? Пониманием?

Она поставила поднос с едой, кувшин с водой, принесла чистые тряпицы для умывания. Всё это делала молча, но я чувствовала её взгляды, полные невысказанных вопросов.

Смотрела исподлобья, с любопытством и осуждением. Наверняка весь стан уже знал – хан провёл ночь в шатре русской пленницы. Наверняка все обсуждают, перемывают косточки, судачат о том, как быстро гордая княжна превратилась в покорную наложницу.

– Чего таращишься? – огрызнулась я на девку, и голос мой прозвучал сорванно, злобно. – Иди отсюда!

Айсулу вздрогнула, как от удара, и поспешно попятилась к выходу. Но у самого порога остановилась, обернулась. В её глазах было не осуждение, как я думала, а жалость.

– Ханша, – сказала она тихо, и в голосе её звучало сочувствие. – Первый раз… всегда тяжело. Но потом… потом становится легче.

– Убирайся! – закричала я, хватая первое, что попалось под руку – глиняную чашку, – и швырнула в неё.

Девка юркнула за полог, а чашка разбилась о стойку шатра, рассыпавшись черепками. Я смотрела на осколки и думала – вот так и моя прежняя жизнь. Разбилась вдребезги, и собрать её больше нельзя.

А та осталась наедине со своим позором.

Я добралась до кувшина с водой, плеснула в таз, начала умываться. Вода была прохладной, чистой, и от неё немного прояснилась голова. Я терла лицо, шею, руки – пыталась смыть его запах, его прикосновения, саму память о той ночи.

Но ничего не получалось. Запах въелся в кожу, прикосновения отпечатались в памяти тела, а воспоминания… воспоминания жили собственной жизнью, возвращаясь против моей воли.

Как он целовал мою шею, спускаясь всё ниже. Как его руки блуждали по моему телу, находя места, о существовании которых я и не подозревала. Как он шептал мне на ухо слова на своём языке, от которых по спине бежали мурашки.

– Би чамд дурлаж байна, алтан, – это он повторял снова и снова, особенно в моменты наивысшего напряжения.

Я не знала точного перевода, но интонация была ясна. Что-то нежное, интимное, от чего сердце билось быстрее.

Весь день я просидела в углу шатра, обняв колени, и ждала. Ждала, что он придёт. Что скажет. Что сделает. Будет ли ласков, как ночью, или холоден, как хозяин, который получил желаемое и потерял интерес?

Будет ли вообще относиться ко мне как к человеку, или теперь я стала для него просто предметом для удовольствий?

Еда стояла нетронутой. Есть не хотелось – желудок был сжат в тугой узел от волнения и стыда. Даже запах пищи вызывал тошноту.

Но он не приходил. Час за часом, а его всё не было. И это молчание пугало больше любых слов.

Где он? Что делает? С кем говорит? О чём думает? Рассказывает ли своим воинам подробности нашей ночи? Смеётся ли над тем, как легко покорилась гордая русская княжна?

К вечеру я уже сходила с ума от неопределённости. Металась по шатру, как зверь в клетке, кусала губы до крови, рвала на себе волосы. Каждый звук за стенками заставлял вздрагивать – не он ли идёт?

Но шаги проходили мимо, голоса удалялись, а я оставалась одна с мучительными мыслями.

А что, если он передумал? Что, если то, что случилось ночью, его разочаровало? Что, если я оказалась не такой, как он ожидал?

Или, наоборот, – что, если теперь он считает меня своей собственностью? Вещью, которую можно использовать когда захочется и как захочется?

И тут раздались шаги. Тяжёлые, уверенные, знакомые.

Сердце екнуло, провалилось в пятки. Я замерла посреди шатра, не зная, что делать – броситься к нему, спрятаться в угол, или просто стоять и ждать приговора.

Полог отодвинулся, и он вошёл. Спокойный, собранный, как будто ничего не произошло. Одет был в свой обычный кафтан из тёмной кожи, волосы аккуратно заплетены в косу, на поясе – меч и кинжал. Окинул меня взглядом – равнодушным, оценивающим, как смотрят на товар на рынке.

– Как спала? – спросил он будничным тоном, как спрашивают о погоде.

– Плохо, – ответила я честно, и голос мой дрожал.

– Понятно, – кивнул он с пониманием. – В первый раз всегда так. Пройдёт.

В его голосе не было ни нежности, ни страсти, которые я помнила из прошлой ночи – только деловитая констатация факта. Как будто он говорил о погоде или о состоянии лошадей.

Как будто между нами ничего не было. Как будто та ночь приснилась мне.

– Вот что, алтан, – продолжал он, подходя ближе, и в голосе его появились металлические нотки. – Пойдём со мной. Покажу тебе кое-что интересное.

– Куда? – спросила я настороженно, инстинктивно отступая от него.

– Увидишь, – усмехнулся он, и в этой усмешке было что-то холодное, пугающее. – Не бойся. Убивать тебя не собираюсь. Ты мне ещё пригодишься.

"Пригодишься." Слово это ударило, как пощёчина. Значит, для него я действительно просто вещь. Полезная, приятная, но всего лишь вещь. То, что случилось ночью, ничего не изменило. Я была пленницей и осталась пленницей. Только теперь ещё и наложницей.

Он взял меня за руку – не нежно, как вчера, а крепко, властно, как берут строптивую лошадь. Повёл из шатра на открытое пространство в центре стана.

Прохладный вечерний воздух ударил в лицо, и я невольно поёжилась. После душного шатра степной ветер казался ледяным. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в кровавые тона.

Там уже собралась толпа. Воины, женщины, дети – все стояли кольцом вокруг чего-то, что я не могла разглядеть. Но по лицам людей понимала – сейчас будет что-то страшное. В глазах читались ожидание, страх, жадное любопытство.

– Что происходит? – спросила я, пытаясь вырвать руку из его железной хватки.

– Урок, – ответил он коротко, не оборачиваясь. – Для тебя и для всех остальных.

Толпа расступилась перед ним, как волны перед носом корабля. Воины почтительно кланялись, женщины опускали глаза, дети прятались за спины родителей. Все боялись его, все подчинялись без вопросов.

И я увидела.

Посреди круга стояли два человека – связанные, с кляпами во рту. Мужчина и женщина. Оба молодые, оба перепуганные до смерти. Глаза их метались в поисках помощи, но находили только равнодушные или враждебные взгляды.

А рядом стояли воины с факелами, с лицами, каменными от привычки к жестокости. Лица палачей, которые делали свою работу без эмоций, как мясники на бойне.

– Кто это? – прошептала я, хотя уже догадывалась, что ответ мне не понравится.

– Предатели, – сказал хан громко, так, чтобы слышал весь стан. – Те, кто посмел нарушить мой приказ.

Он отпустил мою руку, вышел в центр круга. Голос его зазвучал, как гром, разносясь по степи:

– Этот мужчина передавал сведения врагам! Эта женщина помогала ему! Они думали, что их предательство останется тайной!

Толпа загудела, как растревоженный улей. Кто-то выкрикивал проклятия в адрес пленников, кто-то плевал в их сторону, дети прятались за спины матерей.

– Но я знаю всё! – продолжал хан, поднимая руку, и толпа мгновенно замолчала. – Вижу всё! И наказываю за всё!

Он повернулся ко мне, поймал мой взгляд. И в его глазах я прочла послание, ясное, как удар колокола: "Это для тебя. Это то, что случается с теми, кто предаёт меня."

– Сжечь их! – приказал он, и голос его прозвучал спокойно, буднично.

Воины подошли с факелами. Пленники завизжали сквозь кляпы, дёргались в путах, пытались вырваться, но было поздно. Огонь лизнул их одежду, и через мгновение оба превратились в живые факелы.

Крики были невыносимыми. Не человеческими. Звериными, первобытными, полными такой боли, что кровь стыла в жилах. Я зажала уши ладонями, но звуки всё равно проникали в сознание, врезались в память навсегда.

– Смотри, – прошептал хан мне в ухо, подойдя сзади и положив руки на мои плечи. – Смотри внимательно. Это цена предательства.

Руки его легли на мои плечи – не нежно, как ночью, а тяжело, как железные кандалы. Пальцы впивались в ключицы, удерживая меня на месте, заставляя смотреть на эту жуткую сцену.

– Это то, что случается с теми, кто думает, что может обмануть меня, – продолжал он тихо, так, что слышала только я. – С теми, кто считает, что их секреты останутся тайной.

Я понимала. Понимала, что это спектакль для меня. Демонстрация того, что будет, если я попытаюсь бежать снова, если попробую найти союзников, если вздумаю плести заговоры.

Если решу, что то, что произошло между нами прошлой ночью, что-то изменило.

– Ты понимаешь? – спросил он тихо, наклонившись к моему уху.

– Понимаю, – выдавила я сквозь зубы, чувствуя, как по лицу текут слёзы.

– Хорошо, – одобрил он, и в голосе его прозвучало удовлетворение. – Очень хорошо.

Пламя начало утихать. Там, где стояли люди, остались только обугленные кости да зловещий запах жжёного мяса, что въедался в одежду, в волосы, в саму память. Толпа молча расходилась – кто с удовлетворением, кто с ужасом, но все с пониманием урока.

А я стояла и чувствовала, как внутри что-то окончательно ломается. Не от ужаса увиденного – от понимания того, кем на самом деле был человек, которому я отдалась прошлой ночью.

Убийца. Палач. Чудовище без капли человечности.

Тот, кто ночью шептал мне нежные слова и целовал так, что мир переворачивался с ног на голову, днём хладнокровно сжигал людей заживо. Тот, кто ласкал меня с такой нежностью, будто я была из хрусталя, спокойно отдавал приказы о казни.

– Пойдём, – сказал он, беря меня за руку. – Нам есть о чём поговорить.

Он отвёл меня обратно в шатёр, усадил на шкуры. Сам сел напротив, изучающе посмотрел в глаза. В его взгляде не было ни тепла, ни нежности – только холодное любопытство.

– Что ты чувствуешь? – спросил он, как врач спрашивает больного о симптомах.

– Отвращение, – ответила я честно.

– Ко мне?

– К себе, – призналась я, и слова эти далось тяжело. – За то, что позволила тебе… за то, что отдалась такому зверю.

Он усмехнулся – не зло, скорее с пониманием и даже некоторым одобрением.

– Зверь, – повторил он задумчиво, как будто пробовал слово на вкус. – Да, наверное, ты права. Но этот зверь сделал тебя женщиной. Этот зверь дал тебе то, чего ты никогда не забудешь.

Руки его потянулись ко мне, но я отшатнулась, как от удара.

– Не трогай меня, – прошипела я с такой яростью, что он даже удивился. – Не смей больше касаться!

– Но я буду касаться, – сказал он спокойно, и в голосе его прозвучала сталь. – Буду брать тебя, когда захочу. Буду ласкать, когда мне это нужно. Потому что ты моя, алтан. Моя насквозь.

Он встал, подошёл к выходу. У порога обернулся, и в его глазах плясали отблески костра.

– И знаешь, что самое интересное? – добавил он с улыбкой, которая не касалась глаз. – Ты сама этого хочешь. Несмотря на отвращение, несмотря на ужас – хочешь, чтобы я пришёл к тебе снова. Хочешь моих рук, моих поцелуев.

– Лжёшь! – закричала я, вскакивая с места.

– Тогда почему дрожишь? – спросил он с усмешкой. – Почему щёки горят? Почему дыхание участилось?

Он был прав. Проклятье, он был прав! Даже сейчас, когда я ненавидела его всеми фибрами души, тело предательски откликалось на его близость. Кровь бежала быстрее, кожа покрывалась мурашками, а где-то в глубине живота просыпалось знакомое тепло.

– Жди меня, сайхан, – сказал он на прощание, и это ласковое обращение прозвучало как издевательство. – Скоро я вернусь. И тогда ты сама попросишь того, что сегодня отвергаешь.

Он ушёл, а я осталась сидеть на шкурах, дрожащая от ярости и от чего-то ещё, чего не хотела признавать.

Он сломал меня. Не силой, не угрозами – хитростью. Показал мне, какой я могу быть в его руках, а потом отнял это, оставив с жгучим желанием вернуть.

Демонстрация казни была не просто угрозой. Это был способ показать контраст – между жестокостью, на которую он способен, и нежностью, которую может подарить. Между тем, что ждёт врагов, и тем, что получают те, кто покоряется ему.

Я зажмурилась, обняла себя руками. Но даже сквозь закрытые веки видела его лицо. Слышала его голос – то ласковый и нежный, то холодный и беспощадный. Чувствовала прикосновение его рук – то ласкающих, то сжимающих, как кандалы.

И самое страшное – ждала, когда он вернётся.

Ждала, ненавидя себя за это ожидание.

Потому что он был прав. Несмотря ни на что, я хотела его. Хотела снова почувствовать себя живой, женщиной, желанной. Хотела забыть обо всём в его объятиях – о казни, о крови, о том, кем он был на самом деле.

И это желание пугало меня больше любых угроз.

Потому что означало, что я уже не принадлежу себе. Что он завладел не только моим телом, но и душой.

И пути назад больше нет.