Глава 16

Я сидела у входа в шатёр, чинила подол платья – занятие бессмысленное, но руки требовали работы, иначе они бы задрожали от воспоминаний. Иголка была тупая, нитки грубые, ткань плотная, но я упорно протыкала дырочки, стягивала края разрыва, пыталась вернуть одежде приличный вид.

Солнце клонилось к закату, окрашивая степь в цвет крови. Трава колыхалась под вечерним ветром, словно море из золотых колосьев, а на горизонте темнели силуэты далёких холмов. Где-то вдали кричали птицы – резко, тревожно, как будто предупреждая о грядущей беде. Ржали кони, переговаривались воины, готовящиеся к ночному дозору. Обычная жизнь стана текла своим чередом, размеренно и неторопливо.

Три дня прошло с момента обряда крови. Три дня я жила с ощущением, что внутри меня поселилось что-то чужое – не болезненное, но странное, как будто в крови растворился кусочек степи. Иногда я ловила себя на том, что понимаю отдельные слова на монгольском языке, которых раньше не знала. Иногда во сне слышала голоса духов, шепчущих на древних наречиях.

А ещё я ждала. Ждала его – с тех пор, как Улан-Ама предупредила, что он скоро придёт. Но дни тянулись, а он всё не появлялся. И от этого ожидания внутри росло что-то похожее на безумие.

И тут я её увидела.

Саргата шла через стан, как царица через свои владения. Голова высоко поднята, спина прямая, каждый шаг размерен и полон достоинства. В каждом движении читалось презрение к окружающим – к воинам, что расступались перед ней, к женщинам, что опускали глаза, к детям, что прятались за спины матерей.

На ней был новый халат – из алого шёлка, который переливался на солнце, как кровь в лунном свете. Ткань была дорогая, привозная, такая, что стоила целое состояние. Золотые нити вышивки изображали летящих драконов и цветущие пионы – работа мастеров из дальних земель. Халат был приталенный, подчёркивающий каждый изгиб её тела – высокую грудь, тонкую талию, округлые бёдра.

Волосы заплетены в сложную причёску – несколько кос, переплетённых между собой и уложенных на затылке в виде короны. В волосах сверкали украшения – жемчужины величиной с горошину, золотые пластинки в форме листьев, тонкие цепочки с подвесками, что звенели при каждом движении головы.

На шее – массивное ожерелье из чистого золота, на руках – браслеты, инкрустированные драгоценными камнями. Серьги в ушах были длинными, почти до плеч, и при каждом шаге они покачивались, отбрасывая золотые блики на смуглую кожу.

Красивая. Гордая. Опасная. И направлялась она прямо к моему шатру.

Сердце забилось быстрее, и я невольно уколола палец иголкой. Капля крови выступила на коже – яркая, алая, как предзнаменование. Последний раз мы виделись, когда она оставила мне кинжал и предлагала красивую смерть. Что привело её сюда сейчас?

Саргата остановилась в нескольких шагах от меня, окинула презрительным взглядом. Глаза у неё были большие, миндалевидные, обведённые чёрной краской, что делала взгляд ещё более пронзительным. В этих глазах плясал огонёк насмешки, злорадства, чего-то ещё, что заставило меня насторожиться.

– Ну что, княжна, – протянула она, и голос её звучал медово-ядовито, как пение сирены, заманивающей моряков на рифы. – Или как теперь тебя называть? Наложница? Шлюха? Или уже жена?

Слова ударили, как пощёчина. Я поднялась с земли, выпрямилась во весь рост, хотя всё равно была ниже её. Саргата была высокой, статной, а рядом с ней я чувствовала себя невзрачной серой мышкой.

– Называй как хочешь, – ответила я холодно, пряча дрожь в голосе. – От твоих слов я не изменюсь.

Саргата засмеялась – звук был мелодичный, но холодный, как звон льда в зимнюю стужу. Смех этот заставил меня поёжиться, словно кто-то прошёлся по могиле.

– О, изменилась, – возразила она, медленно обходя меня по кругу, как хищник оценивает добычу. – Ещё как изменилась. Видела я тебя позавчера утром. Выходила из его шатра на рассвете. С такими глазами… как у сытой кошки, которая наелась сливок.

Кровь прилила к щекам, и я почувствовала, как лицо пылает от стыда. Значит, весь стан видел. Знает. Обсуждает за моей спиной, судачит, смеётся. Представляла, как воины перемигиваются, когда я прохожу мимо, как женщины шепчутся между собой, как дети тыкают пальцами.

– Что тебе нужно? – спросила я резко, пытаясь скрыть смущение за показной гордостью.

– Поговорить, – ответила Саргата, подходя ближе. От неё исходил тяжёлый аромат – смесь дорогих духов, мускуса и чего-то пряного, дурманящего. – По душам. Женщина с женщиной. О вещах, которые мужчинам не понять.

Она оглядела мой шатёр, мои скромные пожитки, меня саму – с тем выражением, с каким оценивают товар на рынке. Взгляд её скользил по моему простому платью, по разбросанным вокруг вещам, по грубым шкурам, что служили мне постелью. И в этом взгляде читалось превосходство, жалость и что-то ещё – зависть?

– Удобно устроилась, – заметила она с иронией. – Шатёр, еда, одежда. И всё это за то, что раздвинула ноги. Неплохая сделка для пленницы, согласись.

– Заткнись, – прошипела я, сжимая кулаки.

– А что, правда колется? – усмехнулась она, наклоняя голову набок. Серьги зазвенели тихим перезвоном. – Больно слышать, кем стала? Каким путём добыла своё положение?

Саргата начала прохаживаться вокруг меня, как хищник вокруг добычи. В её движениях была кошачья грация, но и что-то угрожающее, первобытное. Каждый шаг был рассчитан, каждый жест – продуман.

– Знаешь, что самое смешное? – продолжала она, останавливаясь передо мной и заглядывая в глаза. – Ты думаешь, что особенная. Что он выбрал именно тебя. Что между вами что-то есть – настоящее, большое, вечное.

Она остановилась передо мной, наклонилась так близко, что я чувствовала тепло её дыхания. Запах её духов стал ещё сильнее – тяжёлый, пряный, дорогой. Такие духи могли позволить себе только очень богатые женщины или очень влиятельные наложницы.

– Но ты всего лишь очередная игрушка, – прошептала она, и в голосе её звучала искренняя жалость. – Новая забава. Как была я когда-то. Как были десятки других до тебя и будут десятки после.

– Ты лжёшь, – сказала я, но голос дрогнул предательски.

– Лгу? – переспросила Саргата с искренним удивлением, поднимая тонкие брови. – А ты видела, где он провёл позавчерашнюю ночь? Ту самую ночь, когда ты сидела здесь и ждала его, как верная собачка?

Сердце ёкнуло и провалилось куда-то в пятки. Позавчера… это была та ночь, когда я ждала его после казни. Когда мучилась, гадала, где он, что делает, почему не приходит.

– Не в твоём шатре, это точно, – продолжала Саргата с нескрываемым удовольствием, наслаждаясь выражением моего лица. – Он был у Алтани. Молоденькой монголочки, что недавно в стан пришла. Красивая такая, гибкая, как молодая берёза. Говорят, умеет такое делать языком, что мужчины теряют рассудок.

– Заткнись! – закричала я, и голос сорвался на визг. – Заткнись, лживая тварь!

– Ой, больно? – фальшиво посочувствовала Саргата, делая скорбное лицо. – А что ты думала? Что после одной ночи с тобой он всех остальных забудет? Что ты такая особенная, что сможешь удержать его внимание?

Она обошла меня ещё раз, медленно, смакуя каждое мгновение моих страданий. В её глазах плясали чёртики злорадства.

– У него их много, знаешь ли, – продолжала она разговорчиво, как будто обсуждала погоду. – Женщин. На все случаи жизни и все настроения. Есть для страсти, есть для покоя, есть для разнообразия, есть для особых услуг. А ты… ты для чего?

– Не знаю, – прошептала я честно, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

– А я знаю, – сказала Саргата торжествующе, и голос её стал похож на шипение змеи. – Ты для его гордости. Русская княжна, покорённая степным ханом. Живой символ его власти над твоим народом. Трофей, которым можно похвастаться перед другими вождями.

Слова её впивались в душу, как острые когти. Потому что в них была правда. Горькая, жестокая правда, которую я боялась признать даже самой себе.

– Но знаешь, что самое ужасное? – продолжала Саргата, присаживаясь рядом со мной на траву и принимая доверительную позу. – Ты уже влюбилась в него. Да, да, не отрицай. Я вижу по глазам. По тому, как ты вздрагиваешь, когда кто-то упоминает его имя. По тому, как ждёшь его каждый вечер.

Она взяла мою руку – ту самую, что была порезана для обряда. Провела пальцем по свежему шраму, и от прикосновения по спине пробежали мурашки.

– Обряд крови прошла, – констатировала она, изучая розовую полоску на ладони. – Значит, окончательно приняли в род. Поздравляю. Теперь ты одна из нас. Теперь духи степи текут в твоих жилах.

– Не одна из вас, – возразила я, вырывая руку. – Никогда не буду одной из вас.

– Будешь, – уверенно сказала Саргата, поднимаясь с земли и отряхивая пыль с дорогого платья. – Потому что другого выбора нет. Домой тебе дороги нет – там ты опозоренная, блудница, которая отдалась врагу. Здесь тебе места нет – ты чужая, северная варварка. Остаётся только он. Только его милость, его внимание, его постель.

Она встала, расправила складки халата, поправила украшения в волосах.

– И за это внимание ты будешь бороться, – продолжала она пророческим тоном. – Как боролись все мы. Будешь унижаться, пресмыкаться, делать всё, что он прикажет. Лишь бы не остаться одной. Лишь бы не потерять то место рядом с ним, которое кажется таким важным.

– Ты ошибаешься, – сказала я, поднимаясь следом и пытаясь сохранить остатки достоинства. – Я не такая. Я не буду драться за мужчину, как собака за кость.

– Все мы так думали, – усмехнулась Саргата, и в смехе её звучала горечь. – Все были гордыми, независимыми, неприступными. А потом… потом поняли, что без него мы ничто. Пустое место в бесконечной степи.

Она повернулась, чтобы уйти, но внезапно остановилась. Медленно обернулась, и в глазах её плеснулось что-то опасное, холодное, как лёд в горном озере.

– А ещё я пришла предупредить, – сказала она тихо, и голос её стал похож на шипение разъярённой змеи. – Ты мне мешаешь. Серьёзно мешаешь вернуть то, что принадлежит мне по праву рождения, по праву первенства.

– Что принадлежит тебе? – удивилась я, хотя уже догадывалась об ответе.

– Его внимание, – ответила она просто, но в простоте этой крылась страшная сила. – Его интерес. Место рядом с ним в ханской юрте. Я была первой из его женщин. Первой, кого он приблизил к себе. Первой, кто разделил с ним постель и власть. И я не позволю какой-то северной шлюхе отнять у меня это место.

В голосе её звучала такая ненависть, такая ярость, что я невольно отшатнулась. В этот момент Саргата была похожа не на женщину, а на разъярённую тигрицу, готовую разорвать любого, кто посягнёт на её территорию.

– Ты уйдёшь, – продолжала Саргата, делая шаг ко мне, и в движении её было что-то угрожающее. – Сама. По доброй воле. Пока я прошу по-хорошему.

– Или что? – спросила я, хотя уже догадывалась о том, что услышу.

– Или я помогу тебе уйти, – сказала она с улыбкой, которая не касалась глаз. – Навсегда. Красиво. Без лишних мучений и унижений.

Она достала из-за пазухи маленький флакончик – стеклянный, изящный, с притёртой пробкой. Стекло было тонкое, почти прозрачное, а жидкость внутри переливалась на свету, как вода в горном ручье.

– Яд? – спросила я, хотя ответ был очевиден.

– Лекарство, – мягко поправила Саргата, поворачивая флакончик в руках так, что жидкость перетекала из стороны в сторону. – От боли. От унижений. От жизни, которая стала невыносимой. Говорят, очень быстро действует. Без боли, без судорог. Просто засыпаешь и не просыпаешься.

Она поставила флакончик на землю между нами, как мост между двумя мирами – миром живых и миром мёртвых.

– Подумай, – сказала она, и голос её стал почти ласковым. – У тебя есть время. Но не очень много. Терпение моё не бесконечно, а ревность – чувство разрушительное.

Саргата развернулась и пошла прочь, покачивая бёдрами. Золотые украшения в волосах звенели на ветру, алый халат развевался, как знамя. А я осталась стоять, глядя на флакончик, что блестел в лучах заходящего солнца.

Яд. Простое решение всех проблем. Несколько глотков – и больше не будет ни боли, ни стыда, ни этого жгучего чувства, что разгоралось в груди каждый раз, когда я думала о нём. Не будет мучительных воспоминаний о той ночи. Не будет ожидания, что сводит с ума. Не будет унижений и борьбы за место рядом с мужчиной, который, возможно, видит во мне только трофей.

Я подняла флакончик, подержала в руках. Лёгкий, почти невесомый, он помещался на ладони, как птенец. А внутри – конец всех мучений. Вечный покой. Избавление от этого кошмара, которым стала моя жизнь.

Но что-то внутри меня взбунтовалось. Та же ярость, что заставила меня выжить в первые дни плена. Та же гордость, что не давала сломаться под ударами судьбы. Та же упрямость рода Святославичей, что передавалась из поколения в поколение.

– Ни хрена тебе, сука степная, – прошептала я, пряча флакончик в складки платья. – Не дождёшься своего торжества.

Если Саргата думала, что я сдамся так легко, она жестоко ошибалась. Если считала, что испугаюсь её угроз – тоже. Я видела в её глазах страх. Страх потерять то место, которое считала своим по праву. А значит, было за что бороться.

Я не знала точно, что между мной и ханом. Любовь? Страсть? Игра? Прихоть? Но что бы это ни было, я не отдам это чужим рукам без боя.

Даже если придётся бороться не на жизнь, а на смерть. Даже если придётся стать такой же хищной и беспринципной, как они.

Ночь опустилась на степь, укрыв землю чёрным покрывалом. Звёзды высыпали на небо, как рассыпанные бриллианты, а луна плыла между облаками, то показываясь, то скрываясь. Где-то вдали выли волки – протяжно, тоскливо, как души неприкаянных.

А я всё сидела у своего шатра и думала. О словах Саргаты, о том флакончике, что лежал в складках моего платья. О том, что видела в шаманском видении под чёрным солнцем.

Саргата была права в одном – я влюбилась. Влюбилась в своего палача, в убийцу, в человека, который разрушил мою жизнь до основания. И эта любовь жгла изнутри, как раскалённое железо, как огонь, что пожирает всё на своём пути.

Но Саргата ошибалась в другом. Я не собиралась отступать. Не собиралась делить его с другими. Если он мой – значит, только мой. Если между нами есть что-то настоящее – я буду бороться за это.

А если нет… если нет, то лучше умереть, чем жить с этой болью, что разрывала грудь на части.

Но смерть подождёт. Сначала я узнаю правду. Сначала посмотрю ему в глаза и пойму – что я для него на самом деле. Трофей? Игрушка? Или что-то большее?

А потом решу – жить или умирать. Бороться или сдаться.

Любить или ненавидеть.

Флакончик лежал в складках платья, напоминая о себе прохладным прикосновением стекла к коже. Но пока что он оставался нетронутым. Пока что я выбирала жизнь.

Какой бы болезненной она ни была.