Глава 17

Он пришёл глубокой ночью, когда весь стан спал под звёздным куполом неба, и только ветер шелестел в траве да изредка фыркали кони, переминаясь с ноги на ногу во сне. Луна была почти полной, её серебристый свет просачивался сквозь полог шатра, создавая причудливые тени на стенах.

Я лежала без сна на шкурах, что пахли степными травами и дымом костров. Ворочалась, мучилась воспоминаниями о словах Саргаты, что въелись в сознание, как заноза в палец. "Он был у Алтани… молоденькой монголочки, что умеет такое делать языком…" Эти слова впивались в сознание, как раскалённые гвозди, не давая покоя ни на миг.

За окном стана слышались обычные ночные звуки – сонное пофыркивание лошадей, отдалённые голоса дозорных, треск углей в догорающих кострах. Где-то плакал младенец, где-то кашлял старик, где-то парочка тихо смеялась в своём шатре. Жизнь текла своим чередом, а я лежала и терзалась ревностью.

Флакончик с ядом лежал рядом, под краем подушки, набитой овечьей шерстью. Стеклянная поверхность была прохладной на ощупь, гладкой, как поверхность озера в безветренную погоду. Я то и дело касалась его пальцами, словно проверяя – на месте ли последний выход из этого кошмара, что стала моя жизнь.

Иногда я поднимала флакончик к глазам, рассматривала в лунном свете. Жидкость внутри была прозрачной, как слеза, как роса на утренней траве. Казалась такой невинной, безобидной. Трудно было поверить, что в этой маленькой ёмкости заключена смерть.

И вдруг – шорох полога. Тихий, осторожный, почти неслышный. Но я узнала бы этот звук среди тысячи других. Мой слух обострился за время плена, научился различать малейшие звуки, предупреждающие об опасности или о спасении.

Он вошёл бесшумно, как тень, как призрак в ночи. Но я почувствовала его присутствие каждой клеткой тела, каждым нервом. Воздух в шатре стал другим – более плотным, насыщенным его запахом. Запахом кожи, степного ветра, чего-то мужского и опасного.

Сердце ёкнуло, забилось быстрее, как птица в клетке, хотя я и приказывала себе оставаться равнодушной. Дыхание участилось, кожа покрылась мурашками. Предательское тело помнило его прикосновения и уже готовилось их встречать.

Лампа давно погасла, фитиль догорел, и в шатре было темно, как в могиле. Только лунный свет, просачивающийся сквозь щели, создавал слабые полосы серебра на полу. Но я видела его силуэт чётко, как будто он светился изнутри.

Широкие плечи, узкие бёдра, гордую посадку головы. Он стоял у входа, не двигаясь, и, казалось, смотрел на меня сквозь темноту. В его неподвижности было что-то настороженное, словно он тоже не знал, как себя вести.

– Не спишь? – спросил он тихо, и голос его прозвучал хрипло, словно он долго молчал.

– Не сплю, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

Он сделал несколько шагов, приблизился к моему ложу. Половицы не скрипнули под его весом – шёл осторожно, как хищник, привыкший подкрадываться к добыче. Сел на край шкур, не рядом – на некотором расстоянии, как будто чувствовал моё настроение, моё внутреннее напряжение.

В лунном свете я разглядела его лицо. Усталое, осунувшееся. Под глазами лежали тени, а сами глаза были тусклыми, потухшими. Волосы растрепались, выбились из косы, падали на лоб тёмными прядями.

– Что-то случилось? – спросил он, и в голосе его прозвучала искренняя тревога.

Я хотела промолчать, хотела повернуться к нему спиной и больше не говорить ни слова. Но слова вырвались сами собой, помимо воли:

– Где ты был позавчера?

Вопрос повис в воздухе между нами, тяжёлый, обвиняющий. Долгая пауза. Я слышала только своё дыхание да его, размеренное, спокойное. Потом он тихо засмеялся – звук был горький, без радости.

– Ревнуешь, алтан? – спросил он, и в голосе его звучало удивление и что-то ещё – удовлетворение?

– Отвечай, – потребовала я, приподнимаясь на локте и глядя ему в глаза.

– По делам, – сказал он уклончиво, отводя взгляд. – Много дел у хана. А что, скучала?

Эта уклончивость разозлила меня больше прямого отказа отвечать. Я повернулась к нему спиной, натянула шкуру до подбородка, зарылась в неё, как в защитную броню. Не хотела, чтобы он видел, как дрожат мои губы, как слёзы подступают к глазам.

– Не скучала, – солгала я, и ложь прозвучала жалко даже для моих собственных ушей. – Просто любопытно.

Он помолчал, словно обдумывая что-то. Потом медленно лёг рядом, осторожно, как ложится раненый зверь. Не прикасаясь ко мне, просто лёг на спину и стал смотреть в потолок шатра, где тени плясали в лунном свете.

– Устал, – сказал он вдруг, и голос его прозвучал так, словно эти слова были вырваны из самой глубины души. – Очень устал.

В голосе его звучала такая усталость, такая безмерная, бездонная усталость, что я невольно обернулась. Хотела остаться равнодушной, но не смогла. В этих простых словах было столько боли, что сердце сжалось.

В тусклом свете, проникающем сквозь полог, его лицо казалось осунувшимся, постаревшим. Морщинки у глаз стали глубже, линии вокруг рта – резче. Он выглядел не как непобедимый хан, а как обычный человек, измученный жизнью и обстоятельствами.

– От чего устал? – спросила я помимо воли, и в голосе моём прозвучала неожиданная нежность.

– От всего, – ответил он, не поворачивая головы. – От войны, что длится уже половину моей жизни. От крови, что льётся рекой каждый день. От необходимости быть всегда сильным, всегда правым, всегда непобедимым.

Он замолчал, и в тишине шатра слышалось только наше дыхание да отдалённый вой волка где-то в степи.

– От одиночества, – добавил он тихо, и эти слова прозвучали как признание в смертном грехе.

Что-то в его голосе заставило моё сердце сжаться болезненно. Не от жалости – от чего-то более сложного, более болезненного. От узнавания. Потому что и я знала это чувство. Одиночество среди людей, пустота внутри, когда все видят в тебе только то, что хотят видеть.

– Ты не одинок, – сказала я, поворачиваясь к нему лицом. – У тебя весь стан. Тысячи воинов, что готовы умереть за тебя. Женщины, что молятся на твоё имя…

– Воины видят во мне только хана, – перебил он, и в голосе его прозвучала горечь. – Символ власти, знамя, за которым идут в бой. Женщины – только силу и богатство, возможность подняться над другими. А ты…

Он замолчал, отвернулся к стене шатра, где лунный свет рисовал причудливые узоры.

– Что я? – настаивала я, подвигаясь ближе.

– Ты видишь человека, – признался он, и голос его дрогнул. – Даже ненавидя меня, даже презирая – ты видишь того, кто скрывается под броней и властью. Видишь мои страхи, мою боль, мою слабость.

Его рука медленно потянулась ко мне, коснулась щеки. Прикосновение было лёгким, осторожным, почти робким. Пальцы дрожали, когда гладили мою кожу.

– Не трогай меня, – прошептала я, но не отстранилась. Не могла. Тело предавало разум, жаждало этих прикосновений.

– Почему? – спросил он, и в глазах его плеснула боль.

– Потому что не хочу быть одной из многих, – выдохнула я, и слова эти далились тяжело, словно каждое было каплей крови. – Не хочу делить тебя с другими женщинами.

Он резко поднялся, сел, посмотрел на меня внимательно. В лунном свете его глаза казались почти чёрными, бездонными.

– Кто тебе сказал, что ты одна из многих? – спросил он, и в голосе его зазвучала сталь.

– Саргата, – призналась я, опуская глаза. – Она говорила, что ты был с какой-то Алтани. Молоденькой монголочкой, что умеет…

Он выругался на своём языке – коротко, сердито, так, что воздух в шатре будто искрился от ярости.

– Муухай өвгөн! – прошипел он. – Проклятая ведьма! Хээрийн хүүхэд!

Слова звучали как заклинания, полные такой злобы, что я невольно отшатнулась. Но он сразу же смягчился, повернулся ко мне, взял за плечи.

– Слушай меня внимательно, – сказал он серьёзно, глядя прямо в глаза. – Да, у меня были женщины. Много женщин. Саргата не лжёт в этом. Но с того дня, как ты попала в мой стан, с того момента, как я впервые взял тебя в руки – никого другого не было.

– Лжёшь, – прошептала я, но в голосе не было убеждённости.

– Не лгу, – твёрдо сказал он, и руки его легли на мои щёки, заставляя смотреть ему в глаза. – Клянусь духами предков. Клянусь Тенгри, великим отцом неба. Би зөвхөн чамайг л хүсч байна, алтан. Хочу только тебя. Думаю только о тебе.

В его глазах была такая искренность, такая неподдельная боль, что дыхание перехватило. А руки… руки его дрожали, когда касались моего лица. Сильные руки воина, что не знали страха в бою, дрожали от простого прикосновения к моей коже.

– Почему ты не приходил ко мне несколько дней? – спросила я тихо. – Почему избегал меня?

– Потому что боялся, – признался он, и это признание далось ему тяжело. – Боялся, что слишком быстро, слишком сильно захочу тебя. Что спугну, сломаю окончательно то, что ещё осталось от твоей гордости.

Он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на лице – тёплое, неровное.

– А ещё потому, что не хотел, чтобы ты думала – я беру тебя только для удовольствия, – продолжал он, и голос его стал почти шёпотом. – Хотел, чтобы поняла – ты для меня не игрушка. Не забава на одну ночь.

– А кто? – выдохнула я, чувствуя, как сердце бьётся так быстро, что грудь болит.

– Не знаю, – честно ответил он, и в этой честности была особая красота. – Сам не понимаю, что со мной происходит. Никогда раньше не чувствовал такого. Никогда женщина не занимала все мои мысли, не мешала спать, не заставляла забывать о делах.

Его губы коснулись моих – лёгкий, вопросительный поцелуй. Как вопрос, на который я могла ответить или не ответить. Я замерла, борясь с собой, с желанием ответить и со страхом поверить.

– Минии сайхан, – прошептал он, отстраняясь. – Моя красивая. Не слушай Саргату. Она завидует тебе белой завистью.

– Завидует чему? – спросила я, хотя в глубине души уже догадывалась об ответе.

– Тому, что ты имеешь то, чего она никогда не получала, – ответил он, и пальцы его запутались в моих волосах. – Моё сердце. Мою душу. Мои мысли о будущем.

Слова эти ударили, как молния среди ясного неба. Я широко раскрыла глаза, не веря услышанному. Сердце пропустило удар, потом забилось так быстро, что в ушах зашумело.

– Что ты сказал? – прошептала я.

– То, что чувствую, – сказал он просто, как говорят самые важные вещи в жизни. – Би чамд дурлаж байна, алтан. Люблю тебя. Безумно, болезненно, против всякого разума и логики.

Слёзы потекли сами собой, горячие, солёные. Не от радости – от боли. Потому что и я… и я чувствовала то же самое. И это было страшно, невыносимо, неправильно. Любовь, что родилась в аду войны и насилия.

– Не надо, – прошептала я сквозь слёзы. – Не говори этого. Не мучай нас обоих.

– Почему? – спросил он, вытирая слёзы с моих щёк.

– Потому что мы враги, – выдохнула я. – Потому что ты убил моего жениха, разрушил мою жизнь, увёл меня из дома. Потому что между нами слишком много крови и боли.

Он притянул меня к себе, обнял крепко, отчаянно, как обнимают то, что вот-вот потеряешь навсегда.

– Знаю, – сказал он в мои волосы, и голос его дрожал. – Знаю всё это. И всё равно люблю. Не могу иначе. Не могу не любить тебя.

Мы обнимались в темноте, двое потерянных людей, связанных невозможной, болезненной любовью. Я чувствовала, как бьётся его сердце – быстро, неровно. Чувствовала, как дрожат его руки, когда гладят мои волосы.

– Что с нами будет? – спросила я, прижимаясь к нему ближе.

– Не знаю, – честно ответил он. – Может быть, сгорим в этом огне. Может быть, убьём друг друга. Может быть, найдём счастье среди этого безумия. Но я больше не могу без тебя жить.

Он поцеловал меня снова – страстно, отчаянно, так, что мир вокруг исчез. И на этот раз я ответила. Обняла его шею, прижалась всем телом, забыв обо всём – о гордости, о ненависти, о том, что правильно, а что нет.

Этот поцелуй был как признание в любви, как клятва, как договор между двумя душами, что нашли друг друга в хаосе войны.

Мы раздевались медленно, осторожно, как будто каждое движение было священным ритуалом. Его руки дрожали, когда стягивали с меня рубаху, обнажая кожу в лунном свете. Мои – когда развязывали пояс на его одежде, исследовали шрамы на груди, следы бесчисленных битв.

– Красивая, – шептал он, и голос его срывался от волнения. – Такая красивая, что больно смотреть.

Его ладони скользили по моей коже – медленно, благоговейно, словно он прикасался к чему-то священному. Каждое прикосновение было как искра, зажигающая огонь в крови. Я выгибалась под его руками, забывая обо всём – о гордости, о прошлом, о том, что нас разделяло.

– Алтан, – шептал он, целуя мою шею, ключицы, спускаясь всё ниже. – Минии алтан…

Губы его находили самые чувствительные места, язык кружил вокруг сосков, заставляя меня вскрикивать от неожиданной остроты ощущений. Руки его блуждали по моему телу, находили те места, о существовании которых я и не подозревала.

– Тийм гоё, – бормотал он между поцелуями. – Такая прекрасная… моя женщина…

Я отвечала ему тем же – целовала его плечи, грудь, проводила языком по шрамам, что украшали его тело, как боевые награды. Под моими губами его кожа была горячей, солёной от пота, пахла степным ветром и чем-то мужским, опьяняющим.

Когда он вошёл в меня, я застонала – не от боли, как в первый раз, а от наслаждения, что захлестнуло с головой. Мы двигались медленно, смакуя каждое мгновение, каждое ощущение. Его глаза не отрывались от моих, в них плясали отблески лунного света и что-то более глубокое – нежность, страсть, любовь.

– Сайхан, сайхан, – шептал он, ускоряя ритм. – Минии амьдрал… моя жизнь…

Я обнимала его ногами, прижимала к себе, не желая отпускать ни на секунду. Мир сузился до этого шатра, до наших переплетённых тел, до ритма, что задавали наши сердца.

– Би чамайг хайрлаж байна, – кричал он в момент высшего напряжения. – Люблю тебя, алтан!

Волна за волной накрывала меня, уносила в водоворот ощущений, где не было ни боли, ни ненависти – только мы двое и эта невозможная, болезненная любовь.

Когда всё закончилось, мы лежали, не разнимая объятий. Он гладил мою спину, целовал в макушку, а я слушала, как бьётся его сердце под моей щекой, и думала – как же это случилось? Как я могла полюбить своего палача?

– О чём думаешь? – спросил он тихо, и пальцы его запутались в моих волосах.

– О том, что схожу с ума, – призналась я. – Люблю тебя и ненавижу одновременно. Хочу быть с тобой и хочу убежать прочь, в места, где нет войны и крови.

– Это нормально, – сказал он, поглаживая мою щёку. – Я чувствую то же самое. Хочу увезти тебя отсюда и хочу навсегда остаться рядом.

Мы помолчали, слушая ночные звуки степи. Где-то далеко выл волк, где-то плескалась вода в реке, где-то шелестела трава под ветром.

Потом он тихо засмеялся – звук был удивлённый, почти детский.

– Знаешь, что забавно? – сказал он, и в голосе его звучало искреннее недоумение. – Я завоевал полмира, покорил десятки племён. У меня тысячи воинов, несметные богатства, власть над жизнью и смертью. А чувствую себя беспомощным мальчишкой перед одной русской девчонкой.

– Не девчонкой, – поправила я, приподнимаясь и глядя ему в глаза. – Женщиной. Твоей женщиной.

Слова эти вырвались сами собой, без участия разума. Но, произнеся их, я поняла – это правда. Несмотря на всё, что было между нами, несмотря на боль и ненависть – я его. А он мой.

– Навсегда? – спросил он тихо, и в голосе его была робкая надежда.

– Не знаю, – честно ответила я. – Посмотрим, что будет завтра. Посмотрим, выживем ли мы в этом безумии.

Но в глубине души я уже знала ответ. Навсегда. Что бы ни случилось, куда бы ни завела нас судьба – мы связаны теперь нитью, которую не разорвать ни расстоянием, ни временем, ни даже смертью.

И это было одновременно самое прекрасное и самое страшное, что случалось со мной в жизни.

Флакончик с ядом всё ещё лежал под подушкой. Но теперь он казался мне реликвией из прошлой жизни, когда смерть казалась единственным выходом. Теперь у меня был другой выбор.

Любовь. Страшная, болезненная, невозможная – но настоящая.

И я выбирала её.