Глава 21

После победы над китайцами мы вернулись в стан как герои, встреченные ликованием всего племени. Воины пели протяжные песни о храбрости хана, о том, как степные сабли рассекали имперские доспехи, как степные стрелы находили вражеские сердца. Женщины ткали ковры с изображением битвы – золотыми нитями вышивали скачущих всадников, серебряными – блеск оружия, красными – кровь поверженных врагов.

Дети играли в войну во дворах между шатрами, размахивая деревянными саблями, изображая то китайских солдат, то степных героев. Девочки наперебой хотели быть "хатун на белом коне", что спасла мальчика из вражеских рук.

Но больше всего говорили обо мне.

О северной хатун, что спасла степного ребёнка прямо в разгар кровавого сражения. О женщине, что не побоялась вскочить в кольцо вооружённых врагов ради чужого дитя. О том, как китайцы приняли её за богиню милосердия и не посмели поднять на неё руку.

Слава эта была сладкой, опьяняющей, как степной мёд или крепкий кумыс. Впервые в жизни меня почитали не за красоту лица, не за знатность рода, не за богатство приданого, а за поступок. За то, что рискнула жизнью ради ребёнка.

Старцы подходили ко мне, кланялись и говорили: "Тэнгри послал тебя к нам, хатун. Ты – благословение небес." Молодые матери приносили своих детей, чтобы я их благословила. Воины, участвовавшие в битве, рассказывали, как я появилась среди сражения, "словно валькирия из северных сказаний".

Но была одна, кому эта слава была как раскалённый кинжал в сердце.

Саргата.

Я видела, как она смотрит на меня из толпы во время празднования победы. Стояла в тени большого шатра, закутанная в тёмный плащ, но глаза её горели таким огнём ненависти, что воздух между нами, казалось, плавился от жара. Губы были сжаты до белизны, руки стиснуты в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

А когда хан поднял меня на руки перед всем станом, когда закричал на весь мир: "Вот она, моя алтан, моя удача, моя сила!" – лицо Саргаты исказилось гримасой такой боли и ярости, что на мгновение она стала похожа на демона из древних легенд.

Я понимала её. Понимала эту боль, эту всепоглощающую ярость. Когда-то она была первой среди его женщин. Его фавориткой, его гордостью, той, кого он выделял среди всех остальных. Её красота воспевалась акынами, её мнение учитывалось в важных делах, её слово имело вес.

А теперь… теперь все видели только меня. Все славили только меня. Её изысканная красота, её гордость, её прежнее влияние – всё меркло рядом с моей новой славой спасительницы детей, заступницы слабых, милосердной хатун.

И я знала – такая женщина не простит. Не забудет. Будет мстить с терпением и коварством змеи, ждущей удобного момента для нанесения смертельного удара.

Но не думала, что этот момент наступит так скоро.

Прошло три дня после триумфального возвращения. Стан постепенно возвращался к обычной жизни – воины чинили оружие и снаряжение, женщины готовили еду и ткали, торговцы приезжали с далёких земель, привлечённые славой великой победы.

Я сидела в нашем шатре – теперь мы спали вместе, в ханском шатре, большом, роскошно украшенном коврами и шёлками, – и чинила своё белое платье, порванное во время битвы. Ткань была дорогой, шёлковой, но разрывы от китайских стрел оставили на ней неровные края, которые нужно было аккуратно подшить.

Хан ушёл на совет со старейшинами и нойонами, обсуждать планы дальнейших походов, распределение военной добычи, назначения новых командиров взамен павших в бою. Такие советы могли длиться до глубокой ночи – степняки любили подолгу обсуждать каждое решение.

А я наслаждалась редкой тишиной и покоем, возможностью просто быть женщиной, заниматься женскими делами, а не играть роль символа или талисмана удачи.

За стенами шатра слышались обычные вечерние звуки – смех детей, голоса женщин, обсуждающих хозяйственные дела, далёкая музыка из шатра, где молодёжь устроила танцы.

И тут вошла она.

Без стука, без разрешения, без предупреждения. Вошла стремительно, решительно, как хозяйка, как та, у кого есть неоспоримое право находиться здесь. Полог за ней захлопнулся с глухим звуком, отрезав нас от внешнего мира.

В руках у неё был кожаный мешочек, туго стянутый сухожильными шнурками, а в глазах – что-то страшное, отчаянное, как у загнанного в угол зверя.

– Что тебе нужно, Саргата? – спросила я спокойно, не отрывая глаз от шитья, хотя сердце уже забилось быстрее.

– Поговорить, – ответила она, медленно приближаясь и садясь на ковёр напротив меня. – По душам. Как подобает соперницам перед решающей схваткой.

– Мы не соперницы, – возразила я, откладывая иголку и внимательно посмотрев на неё. – Ты проиграла ещё до того, как я попала в стан.

Лицо её перекосилось от ярости, как будто я ударила её по лицу.

– Проиграла? – прошипела она, и в голосе её зазвучал яд. – А ты думаешь, выиграла? Думаешь, он тебя на самом деле любит?

– Знаю, что любит, – ответила я твёрдо.

– Дура! – выплюнула Саргата, вскакивая с места. – Слепая, наивная дура! Он играет с тобой, как кот с мышью! Пользуется твоей северной глупостью!

Я отложила шитьё, поднялась следом, чувствуя, как напряжение в воздухе становится почти физически ощутимым.

– Что случилось? – спросила я мягче, видя боль в её глазах под маской ярости. – Что тебя так мучает на самом деле?

– То, что видела собственными глазами! – закричала она, размахивая руками. – Видела, как он смеялся над тобой со своими приближёнными! Как называл тебя "удобной дурочкой"! Как говорил, что держит рядом только для забавы!

Слова её впились в сердце, как ядовитые стрелы. Я почувствовала, как холод разливается по венам, как начинают дрожать руки. Даже если это была ложь, семя сомнения уже было посеяно.

– Лжёшь, – прошептала я, но голос прозвучал неуверенно.

– Не лгу! – торжествующе воскликнула Саргата, заметив моё замешательство. – Хочешь, расскажу подробности? Как он говорил, что северные женщины хороши только в постели, да и то скучноваты? Как смеялся над твоей "детской наивностью"? Как обещал скоро найти себе новую забаву помоложе?

Каждое слово било, как удар плети. Разум понимал, что это, скорее всего, ложь, но сердце уже сжималось от боли. А что, если правда? Что, если он действительно играет со мной? Что, если я всего лишь очередная игрушка в его коллекции экзотических женщин?

– Видишь, – злорадно сказала Саргата, внимательно изучая моё лицо. – Уже сомневаешься. И правильно делаешь. Мужчины все одинаковы – берут то, что хотят, а потом выбрасывают, как надоевшую вещь.

Она развязала мешочек, начала высыпать содержимое на ковёр. Травы – сушёные, чёрные, скрученные, источающие странный, сладковатый запах с горькими нотками.

– Что это? – спросила я, отступая на шаг.

– Спасение, – ответила Саргата, и в голосе её зазвучали почти нежные нотки. – От боли. От унижений. От будущего, которое будет хуже смерти.

Она начала раскладывать травы по кругу, создавая сложный узор, бормоча что-то на древнем наречии, которое было старше монгольского языка. Слова звучали как заклинания, как призывы к тёмным силам.

Воздух в шатре стал густым, тяжёлым, словно перед грозой.

– Ты что делаешь? – встревожилась я, пытаясь подойти к выходу.

– Обряд, – ответила она, не поднимая головы от своего страшного дела. – Древний. Тот, что убивает не тело – душу. Тот, что делает женщину пустой внутри, неспособной любить, чувствовать, надеяться.

Она зажгла травы кремнём и кресалом, и от них поднялся дым – едкий, удушливый, странного зеленоватого цвета. Я попыталась встать, дойти до выхода, но ноги вдруг стали ватными, не слушались. Голова кружилась, мысли путались, как нити в клубке.

– Что ты делаешь со мной? – прохрипела я, хватаясь за стойку шатра.

– Освобождаю, – ответила Саргата с дикой улыбкой, в которой была и радость, и безумие. – От любви к нему. От надежд. От мечтаний. Скоро ты станешь пустой внутри, как я. И тогда поймёшь – мужчины не стоят женских слёз.

Дым становился всё гуще, окутывал меня, проникал в лёгкие. Я чувствовала, как что-то в груди начинает остывать, замерзать. Воспоминания о его нежности, о словах любви, о ночных поцелуях – всё это словно покрывалось льдом, теряло яркость, становилось серым и безжизненным.

– Нет, – прошептала я, пытаясь бороться с наваждением. – Не хочу…

– Не твоё дело, – отрезала Саргата, подбрасывая в костерок новые травы. – Это для твоего же блага. Поверь мне – лучше быть мёртвой внутри, чем мучиться от любви к тому, кто тебя не ценит.

Она продолжала шептать заклинания, а дым окутывал меня всё плотнее. И вдруг я почувствовала – что-то во мне действительно умирает. Не тело – часть души. Та часть, что умела любить безоглядно, доверять полностью, надеяться вопреки всему.

И в этот момент Саргата резко поднялась, выхватила из-за пояса кинжал – длинный, узкий, с изогнутым клинком. Лезвие сверкнуло в свете горящих трав.

– А теперь, – прошипела она, занося оружие над моей головой, – умри, северная сука! Умри, чтобы больше никогда не стоять между мной и моим счастьем!

Кинжал пошёл вниз, нацеленный прямо в сердце. Я видела смерть в её глазах, чувствовала холод клинка, но тело не слушалось, одурманенное колдовским дымом.

И именно в этот момент в шатёр ворвался он.

Хан. Лицо его было белым от ярости, глаза горели, как у разъярённого зверя. Он влетел в шатёр, как ураган, как воплощение самой ярости.

Одним движением схватил Саргату за волосы, рванул назад с такой силой, что она взвыла от боли. Кинжал пролетел мимо, оставив только тонкий порез на моём плече.

– Что ты делаешь, проклятая ведьма?! – рявкнул он, швыряя её на пол.

Саргата покатилась по коврам, но тут же вскочила, всё ещё сжимая кинжал. Волосы растрепались, на лице проступили красные пятна от его хватки, но в глазах всё ещё пылало безумие.

– То, что нужно было сделать давно! – выкрикнула она, размахивая оружием. – Убираю препятствие! Возвращаю то, что принадлежит мне по праву!

Хан одним движением разметал горящие травы, затоптал их сапогами, рассеял ядовитый дым. Но его внимание было приковано к Саргате, всё ещё вооружённой и опасной.

– Освобождаю её от иллюзий! – продолжала кричать она, отступая к стене шатра. – Показываю правду! Ты не любишь её! Она для тебя – забава!

Хан подошёл к ней медленно, как подходит опытный охотник к раненому, но всё ещё опасному зверю.

– Какую правду? – спросил он тихо, и от этой тишины стало страшнее любого крика.

– Что ты не любишь её! – кричала Саргата, прижимаясь спиной к стенке. – Что играешь с ней! Что она для тебя – просто северная дурочка для развлечений!

Хан остановился в двух шагах от неё, скрестил руки на груди.

– Кто тебе сказал эту чушь? – спросил он с опасным спокойствием.

– Я сама слышала! – Голос Саргаты стал истерическим. – Ты говорил со своими людьми…

– Что именно говорил? Когда? Где? При ком?

Саргата замялась, поняв, что зашла слишком далеко. Кинжал в её руке дрожал.

– Ты… ты смеялся над ней… называл северной дурочкой…

– Когда именно? В какой день? В присутствии кого? – Голос хана становился всё тише, всё опаснее.

Саргата побледнела, осознав, что попалась на лжи. Глаза её метались, ища спасения, но не находили.

– Не помню точно, но… но я знаю, что…

– Значит, лгала, – констатировал хан. – Пыталась отравить мою жену ложью и колдовством. А потом и вовсе решила убить.

Он шагнул вперёд, и Саргата взмахнула кинжалом, но её движения были отчаянными, неточными. Хан легко увернулся, схватил её запястье, выкрутил руку. Кинжал с звоном упал на пол.

– За покушение на жизнь хатун полагается смерть, – сказал он, сжимая её горло свободной рукой. – Медленная. Мучительная. На глазах у всего стана.

Саргата задёргалась, хватая ртом воздух, но в глазах её всё ещё горел огонь непокорности.

– Нет! – вдруг закричала я, преодолевая остатки колдовского дурмана. – Не убивай её!

Хан обернулся, удивлённо посмотрел на меня. Пальцы его всё ещё сжимали горло Саргаты.

– Почему? – спросил он с искренним недоумением. – Она пыталась тебя погубить. Хотела убить, а до этого – лишить способности любить.

– Знаю, – сказала я, поднимаясь на дрожащих ногах и подходя к ним. – Но она… она просто страдает. Любила тебя и потеряла. Я понимаю её боль.

– Алтан… – В голосе хана звучало предупреждение.

– Не убивай её, – повторила я твёрдо, кладя руку на его плечо. – Прогони из стана. Пусть идёт, куда хочет. Но не убивай женщину из-за любви, пусть даже извращённой.

Хан смотрел на меня долго, не веря услышанному. В его глазах боролись ярость и удивление.

– Ты защищаешь ту, что хотела тебя уничтожить? – спросил он медленно.

– Защищаю женщину, которая страдает от неразделённой любви, – ответила я, чувствуя, как по щеке течёт кровь от пореза на плече. – Это может случиться с любой из нас.

Он разжал пальцы. Саргата рухнула на пол, кашляя, хватая ртом воздух. Но глаза её были прикованы ко мне с выражением, которого я никогда раньше не видела.

– Убирайся, – сказал хан холодно. – До заката. Если увижу тебя в стане после захода солнца – убью без разговоров.

Саргата медленно поднялась, всё ещё кашляя. Посмотрела на меня долго, изучающе.

– Ты… ты спасла меня, – прошептала она хрипло. – После всего, что я сделала… после того, как хотела убить тебя…

– Уходи, – сказала я мягко. – И найди себе счастье где-нибудь ещё. Вдали от этого места, от этих воспоминаний.

Саргата кивнула, подняла свой кинжал, спрятала за пояс. Собрала остатки трав в мешочек.

– Может быть, ты права, – сказала она у выхода. – Может быть, он действительно тебя любит. Береги это счастье, северная. Потому что любовь – самое хрупкое, что есть в мире.

И вышла из шатра, исчезла в вечерних сумерках.

А хан бросился ко мне, обнял, прижал к себе так крепко, что больно стало дышать.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он тревожно, осматривая порез на плече. – Дым не причинил серьёзного вреда? Заклинания не подействовали?

– Не знаю, – призналась я, прислонившись к его груди. – Что-то внутри изменилось. Стало… не холоднее, но как будто осторожнее. Как будто часть доверчивости ушла навсегда.

Он коснулся моего лица, заглянул в глаза, словно ища следы колдовского воздействия.

– Послушай меня внимательно, – сказал он серьёзно, беря моё лицо в ладони. – Я люблю тебя. Больше жизни. Больше власти. Больше всего на свете. Никогда не говорил о тебе плохо. Никогда не смеялся. Никогда не называл забавой. Ты слышишь меня?

– Слышу, – ответила я, и слёзы потекли сами собой – от облегчения, от остатков страха, от понимания того, как близко была к потере всего. – И я люблю тебя. Несмотря ни на что. Вопреки всему.

Мы обнялись, стоя среди пепла растоптанных трав, среди обломков чужой ненависти. За стенами шатра жизнь стана текла своим чередом – никто не знал, какая драма разыгралась здесь.

Саргата исчезла с закатом, как обещала. Говорили, видели её одинокую фигуру на дороге, ведущей на запад. С тех пор никто её больше не встречал.

И вместе с ней ушла последняя угроза нашему счастью.

По крайней мере, так мне тогда казалось. Я ещё не знала, что судьба готовит испытания пострашнее ревности отвергнутой женщины.

Но в ту ночь, лёжа в объятиях мужа, слушая его спокойное дыхание, я была просто счастлива. Счастлива тем, что мы остались вместе. Что любовь оказалась сильнее ненависти.

Что даже колдовство не смогло разрушить то, что связывало наши сердца.